Набат
Шрифт:
И Слугарев понимал, не сводя теплого, сердечного взгляда с Морозова. Все, что говорил Тихон о его неожиданной встрече с Ядзей на квартире у Леокадии, совпадало с рассказом и Кунцевич, и Ядзи. Они глядели друг другу в душу, и в какой-то миг мысли их встретились, и первым эти мысли вслух произнес Слугарев, произвольно перейдя на приятельское "ты":
– Послушай, ты бежал из эшелона с военнопленными через верхний люк, когда везли в Германию? Втроем вы бежали…
– Да, втроем, - подтвердил Тихон уверенно, не отводя испытующего взгляда.
– Ты был первым. А третьего, Ермаком звали. Он из Белоруссии. Здоровенный
– Ты прыгал последним, - с нарастающим волнением продолжал Слугарев.
– Я замешкался: у полотна шел патруль. А потом поезд набрал скорость. Еще километров десять проскочили…
И уже не было между ними настороженной отчужденности, - все стерлось, и они смотрели друг на друга теми же глазами, как десять лет назад в переполненной теплушке, когда открывали верхний люк, чтоб выбраться из неволи на свободу. Засуетился в хлопотах Тихон, появилась на столе бутылка "Столичной" водки, припасенная на всякий чрезвычайный случай, а уж более подходящего случая и быть не могло. И потекли сначала бурным потоком, а затем плавной рекой воспоминания о пережитом, трудном, страшном, порою невероятном и немыслимом. Блестели влагой глаза, дрожал взволнованный голос, - Тихон смотрел на Слугарева и все сокрушался:
– Как же это я… вот рядом мы с тобой были, на одной земле фашиста изничтожали, а к тебе в отряд не попал. Не судьба, значит. Я, браток, верю в судьбу. Надо ж было так случиться…
– Я рад, что мы сегодня встретились, я счастлив, - говорил Слугарев, глядя на Тихона тепло и ласково. Лицо его светилось.
– Нам больших трудов стоило тебя разыскать. Леокадия Кунцевич дала весьма туманные сведения: Тихон Мороз из деревни, что возле города Орел. А о прошлом не жалей, дружище, совесть наша чиста. Мы честно били гадов вдали от нашей Родины, на земле наших друзей. О твоих подвигах я много слышал. Разное рассказывали. Якобы ты и ножом, и бритвой, и даже каким-то бесшумным пистолетом действовал.
– Было дело, - вздохнул Тихон.
– И бесшумным?
– Только не пистолетом, а карабином. Да еще нашим, советским.
И Морозов рассказал, как в подвале разрушенного костела ему подарил умирающий от ран советский разведчик бесшумный карабин с оптическим прицелом. Эпизод этот заинтересовал Слугарева. Он быстро в уме сопоставлял факты и время. Кто был тот безымянный герой? Имени его Тихон не знал. Но с ним был другой, его товарищ, который затем бросил раненого и убежал якобы за врачом. Ушел и больше не появлялся. Слугарев напряженно думал. Он верил каждому слову Морозова. Именно в то время в Беловире была схвачена фашистами группа Алексея Гурьяна. У советских разведчиков был лишь один бесшумный карабин с оптическим прицелом - у снайпера Кудрявцева.
"Кудрявцев… Определенно это был Кудрявцев, - мысленно решил Слугарев. Смутная догадка стремительно зрела в его памяти, настойчивые вопросы требовали безотлагательных ответов: - А кто в таком случае был второй с Кудрявцевым, кто? Кого спросить? Куницкого? Он должен знать, он был там". Слугарев вспомнил показания Куницкого, которые давал ему читать Дмитрий Иванович Бойченков. В них Куницкий утверждал, что с Кудрявцевым они в суматохе, столкнувшись с немцами, разошлись в разные стороны. Но кто доставил раненого Кудрявцева в подвал костела и почему именно Куницкий? Мог кто-нибудь из товарищей, тот же Софонов. Слугарев спросил:
–
– Нет, было темно. Я его не видел, только слышал.
– А голос мог бы узнать, если б услышал теперь?
– Едва ли. Столько времени прошло. А потом, и говорил-то он совсем ничего, всего несколько слов.
В ответе Морозова звучала категоричность, и Слугарев понимал его: не хочет ошибиться и навлечь напраслину на подозреваемого человека. Сказал:
– Боишься обознаться?
– Боюсь. Я тут как-то обознался, в Москве. Так обознался, что до сего дня покоя себе не нахожу. Лучше б я его не встречал.
И он рассказал Слугареву о встрече с Валярчуком.
– Понимаешь, какая ерунда получается, - говорил Тихон.
– По всем приметам - он, Револьд: и хромает, и лицо, и голос его, не гляди, что десять лет минуло. А по документам не он: Михаил Петрович Валяр. А может, Валярский. Конец-то фамилии пальцем прикрыл. Ну, не нарочито, а так, натурально.
– А зачем же он тебе документ показал?
– Вот и я думаю - зачем?
– Подозрительно, - заключил Слугарев.
– В том-то и штука, - согласился Тихон.
– И так поспешно, заволновался, смутился, это когда я его Револьдом назвал. И сует мне удостоверение. Имя и фамилию-то я прочитал, а должность не успел. Вот теперь и думай-гадай. Печенкой я чувствую, уверен, что это Револьд, а у него документ, что он не Револьд. А ты хотел, чтоб я голос опознал человека, которого в лицо не видел, а слышал всего несколько слов в потемках. Нет, тут можно большой грех на душу принять. Хулу на человека долго ли навести, да оправдываться потом тяжело. Я-то знаю, как трудно.
На Куницкого у Слугарева были смутные подозрения, вроде того, как говорил Морозов, - "печенкой чувствую". Расплывчатые, как туман, без основательных осязаемых доказательств. И ничего того, чему можно верить, - ни документов, ни свидетелей.
– Ты бы помог мне, Николаевич, - просто и непринужденно попросил Морозов. Но серое лицо его было вдумчивым и озабоченным.
– В чем?
– не понял Слугарев.
– А найти того Револьда-Валяра.
– Зачем он тебе?
– не к месту пошутил Слугарев.
– Чтоб люди правду о нем узнали. К примеру, что он дезертир, боевую позицию оставил, товарища предал и к врагу направился.
– Какой он тебе товарищ…
– Оно так-то, но я не к тому. Я чтоб маску сорвать. Имя и фамилию поменял. А зачем? Неспроста. Душа-то осталась. Душу-то и совесть не поменяешь.
– А ты помнишь его настоящую фамилию?
– Мальков. Или что-то вроде.
– "Вроде" не годится. Надо бы поточней.
– Мальков - оно, пожалуй, точно будет, - решил Тихон.
– Скажи, дружище, - отвлекаясь уже на другое, заговорил Слугарев, - ты хорошо знаешь Леокадию Кунцевич?
– В каком понятии?
– поднял Морозов по-детски открытый взгляд, подавая Слугареву обе фотографии.
– Как человека и гражданина. Могла она работать на немцев?.._
– Нет, - не задумываясь, ответил Тихон и повторил: - Это никак не возможно. Если б работала на них, то первым делом меня бы им выдала. А за мою голову Шлегель много обещал. Дорого ценил.
– Ну, допустим и такой вариант: к тебе она могла быть привязана как женщина, могла быть влюблена…