Начало Игры

Раевский Андрей

— И на этом для твоего противника бой заканчивается. Понимаешь почему?

— Потому, что когда я ставлю такую защиту, моё движение заканчивается и останавливается, а твоё только начинается.

— Совершенно верно. И бить из этой позиции можно в пять разных точек в зависимости от того, насколько быстро противник сообразит, что поставил не ту защиту. Успеешь попасть хоть в одну — твоя победа. А если противник специально не отрабатывал этот приём — успеешь попасть даже во все пять. Сейчас пройдём по точкам, а потом отработаем

правильную защиту.

Занятие длилось долго. Олкрин взмок и раскраснелся, а учитель, хотя и сохранил, в отличие от ученика, ровное дыхание, тоже немало потрудился — прядь густых вьющихся волос прилипла к вспотевшему лбу.

Два меча одновременно скользнули назад в ножны.

— Здорово! Теперь у меня есть кое-что для настоящего боя! — восторженно воскликнул Олкрин.

— Второй привет от самости, — прокомментировал учитель.

— Ну почему я такой глупый! — с досадой осёкся парень.

— Ты не глупый. Ты просто молодой. У тебя хватит ума договориться с волей. Не мешало бы, однако, искупаться.

— Может, в деревне?

— Нет, я по дороге ручей заметил. За деревьями слева от дороги. Позади немного. Холодная проточная вода лучше всего. А потом и в деревню заедем. Посмотрим, как там у них дела.

— Скажи, а когда ты дрался с этим… как его… Тулунком. Ну, тогда в Амтасе, помнишь? — спросил Олкрин, садясь в седло.

— Да-да.

— Тогда ты применял эти приёмы?

— Конечно, нет. С какой стати оскорблять мастера такими простыми уловками. Это всё равно, что подать императору документ с расставленными ударениями.

Олкрин тихонько хихикнул и надолго замолчал, задумавшись.

* * *

Деревня встретила их безлюдными улицами — почти всё население собралось на открытом месте в центре, которое, однако, трудно было назвать площадью. Громкий возбуждённый голос Станвирма был слышен ещё издали. Внимание собравшихся было настолько приковано к говорящему, что на подъезжающих всадников никто не обратил внимания.

— Это он столько времени говорит? — изумился Олкрин.

— Вряд ли. Я думаю, он начал недавно. Дождался, пока люди вернутся с полей.

— …И тогда Пророк сказал: «Человек оторвался от природы, чтобы подняться к Творцу и воссоединиться с ним. На этом пути мужчина сделал два шага, а женщина — один. Мужчина способен подчинить духу свою животную стихию, а женщина заставляет ум и дух служить природному началу». Это значит, что женщина — препятствие на пути к Богу, а влечение к женщине — оковы животной стихии.

— Стало быть, для женщин путь к вашему Богу заказан? — раздался чей-то голос из толпы.

— Не то чтобы совсем закрыт, — ответил Станвирм, — но для женщины превзойти свою природу и разорвать связи с земным миром — дело почти невозможное. Впрочем, Бог способен и в женщине пробудить неодолимую духовную жажду и направить на путь совершенства.

— Знакомые

разговорчики, — иронически хмыкнул Олкрин, осторожно притормаживая коня за серыми спинами последнего ряда слушателей.

— С бабы, выходит, ваш бог особо строго не спрашивает? — послышался новый вопрос, заданный немного насмешливым голосом.

— Можно сказать, что так.

Толпа приглушённо загудела. Здесь и там раздавались короткие смешки.

— А ваш бог дождь сделать может?

— Бог может всё.

— Дождь — это дело важное… но вот ты тут говорил про душу, — выступил вперёд сухонький старичок в надвинутой на нос шапчонке, — стало быть, если через вас можно душу под божью защиту отправить, так выходит, что вы навроде колдунов, стало быть?

— Нет. Наша вера далека от колдовства и выше всякого колдовства. Более того, Пророк порицает колдовство как дело злобное и богопротивное.

— Точно, порчу наводят!

— У меня с весны две коровы сдохли. Неспроста же!

— А отчего, вы думаете, у Тарманка племянник умер? От колдовства, ясное дело!

— Ты почувствовал? — тихо спросил Сфагам ученика.

— Что?

— Дух изменился. Что-то произошло в нижнем слое тонкого мира, и теперь они все под властью одной идеи.

— Ты говоришь об их настроении?

— Это не просто настроение. Эти люди очень несамостоятельны. Не они выбирают крестьянский труд, а труд осуществляется через них. Не они приходят к решению, а решение приходит к ним, когда они собираются все вместе. И приходит это решение не из чьей-то головы, даже не от того, кто первый открыл рот, а как бы ниоткуда. Из воздуха. А на самом деле ответ и выбор всегда приходит из тонкого мира, когда они все вместе, не сознавая того, запрашивают его о своей общей судьбе.

— А своей отдельной судьбы у этих людей нет.

— Почти что нет. Отдельная судьба общинного человека лишь только начинает просыпаться и целиком подчинена общей судьбе. Что-то вроде невылупившегося птенца…

— А если боги или силы тонкого мира наделят сельского человека возможностью необычной и самостоятельной судьбы? Как тогда?

— Тогда ему надо для начала перебраться в город. Только там, на перекрёстках выбора, куются и взращиваются самостоятельные человеческие судьбы.

— Или идти в духовное братство, верно?

— Да. Но это не для всех.

— Э-э-э! А это ещё кто такие? — крестьяне, наконец, заметили монахов.

— Не от вашего ли бога приехали за нашими душами?

— Это наши друзья и попутчики — учёные монахи из духовного братства, — объяснил Станвирм и толпа отозвалась одобрительным гулом.

Теперь и Олкрин почувствовал, как в воздухе разлился неизъяснимый флюид, позволивший Станвирму завладеть не только вниманием крестьян, но уже и чем-то большим. Новый бог был близок к тому, чтобы поселиться в их мире.

Сфагам развернул коня.