Над полем боя
Шрифт:
"Ладно, - решил я, - с Добровым разберемся дома, а сейчас надо приготовиться к штурмовке цели". На окраине Замостья, куда мы держали курс, размещался большой склад горючего. Его нужно уничтожить.
При подлете к цели внимательно осматриваемся. Ох как много надо увидеть за считанные секунды! Смотрю, нет ли поблизости истребителей противника. Прозеваешь-снимут ни за понюх табаку. Убедившись, что горизонт чист, перевожу взгляд на землю, ищу цель.
А гитлеровские зенитчики уже тут как тут. Навстречу под крылья штурмовиков потянулись гирлянды красных шаров - рядом рвутся снаряды. Со стороны, наверное,
– Атакуем!
Летчики последовали за мной. А через несколько секунд шестнадцать стокилограммовых бомб упали в районе хранилища, подняв багрово-черные султаны.
– Хорошо ударили, командир, вижу взрывы и пожары, - опять очень вяло доложил Добров.
О наших удачах воздушный стрелок обычно докладывал бодрым голосом, а тут вдруг как-то скис. "Что-то с ним случилось. Ну ладно, на аэродроме разберемся", - думаю я. А ведомые докладывают о большом пожаре в районе цели. Черный дым поднялся на километровую высоту. Значит, склад с горючим взлетел на воздух. Хорошо... И вдруг в наушниках шлемофона голос Доброва:
– Выше нас, сзади слева четыре "мессера"!
Вот это прежний Добров, его знакомый четкий, лаконичный доклад. Ни одного лишнего слова, и вся обстановка представлена точно. Это опять тот самый отчаянно смелый сержант Добров, которого я так люблю за отвагу и мастерство.
Уж он-то никогда не подводил в бою. Да, без драки с "мессерами" нам, кажется, не обойтись. Приказываю ведомым сократить дистанцию и интервалы. До линии фронта - рукой подать. Может быть, над этой огненной чертой, прикрывая наши наземные войска, патрулируют советские истребители?
До ряби в глазах всматриваюсь в даль. Эх, чертяки, молодцы! О радость! В ясном небе отчетливо вижу четыре "яка". Выше - еще четыре. Это Алабин со своими "маленькими". Слышу его голос по радио. Теперь и я кричу в эфир ведомым:
– Горбатые, смотрите - наши истребители!
Скорее к ним под защиту! Мы вылетали в десятибалльную облачность, тогда сопровождение нам не требовалось. Но за линией фронта облачность внезапно оборвалась. Что делать? Не возвращаться же обратно! Так и пошли на цель без прикрытия. Подобным образом мы ходили не раз и хорошо знали, как надо действовать при встрече с истребителями противника.
У полковника Смоловика, находившегося на своем командном пункте, тоже, видимо, было неспокойно на душе. Комдив выпускал нас в полет, предполагая, что он будет проходить в условиях десятибалльной облачности. Но когда стало ясно, что облака растаяли, Смоловик настоял, чтобы нам навстречу вылетели истребители.
До чего же радостно стало на сердце, когда мы увидели своих. И сразу догадались, кто выслал нам подмогу. Дорогой ты наш комдив, Валентин Иванович! Оказывается, ты не только можешь критиковать нас за ошибки в воздухе, выговаривать за различные упущения при обучении и воспитании подчиненных, но и умеешь в трудную минуту приходить на помощь!
–
Добров промолчал. А потом слабым голосом доложил:
– Меня ранило, командир.
– Ранило? Где же это? Вероятно, когда нас обстреляли зенитки?
– спрашиваю Доброва.
– Наверное, там.
– Почему сразу не доложил?
– Так вы бы повернули обратно!
Вот, оказывается, в чем дело: Юрий не хотел, чтобы из-за его ранения сорвался боевой вылет. И пока мы летали, он, истекая кровью, продолжал выполнять свои обязанности, то впадая в забытье, то опять приходя в сознание. Приходилось только удивляться мужеству и стойкости этого девятнадцатилетнего паренька. Какой все-таки молодец мой Добров!..
– Добров, жив?
– Порядок, командир!
Понимаю, что до порядка далеко. Мне не нравится слабый голос воздушного стрелка. Нечего и думать о том, чтобы дотянуть до дома. Сержанту Доброву требовалась неотложная медицинская помощь. И как только под крылом самолета показался передовой аэродром истребителей, я немедленно пошел на посадку, доложив пo радио, что на борту тяжело раненный стрелок.
Сажусь и еще на выравнивании замечаю мчащуюся по кромке летного поля машину с красным крестом. Вижу и авиационных специалистов, спешащих к месту нашей посадки. Как можно мягче приземляю самолет. Но на пробеге его неожиданно повело вправо.
Убегая от вышедшего из повиновения штурмовика, бросились врассыпную мотористы, механики, техники. Чтобы не столкнуться с самолетом, резко затормозила и санитарная машина. Штурмовик развернуло чуть ли не на 180 градусов. Потеряв скорость, Ил-2 остановился на заправочной. Как потом выяснилось, здоровенный осколок зенитного снаряда пробил колесо да так и остался в ступице. Оттого машину и стащило с полосы.
Но все это стало мне известно потом. А первое, что я увидел, когда вылез на крыло самолета, - забрызганный кровью фонарь кабины воздушного стрелка и белое как мел лицо Доброва. Когда мы вытащили его из самолета и переложили в "санитарку", Юрий подозвал меня, жестом попросил наклониться и прошептал обескровленными губами:
– Командир, не берите никого на мое место. Я вернусь!
– Хорошо, Юра!
– пообещал я.
Очень долго я летал на боевые задания с разными воздушными стрелками, пока не стало ясно, что Добров не вернется.
Ровный боевой ритм нашей фронтовой жизни иногда нарушался всякими неожиданными событиями. Такова война. Утром 1 марта летчик нашего связного самолета По-2 лейтенант М. Ильин, весь в крови, вскочил в землянку нашего командного пункта с ошеломляющей вестью.
– Начальника политотдела убили!
– доложил он командиру и, обессиленный, опустился на скамью.
Раненного в голову летчика перевязали, дали успокоиться. Только тогда Ильин смог рассказать, как все произошло. Начальник политотдела дивизии полковник Михаил Алексеевич Лозинцев после совещания в штабе армии вылетел к себе на аэродром. Истинно авиационный офицер, он всегда предпочитал связной самолет легковой автомашине. И лейтенанту Ильину часто приходилось летать с полковником Лозинцевым. Михаил Алексеевич все свое время обычно проводил в боевых полках. Видимо, и в тот день начальник политотдела с каким-то неотложным делом торопился в часть.