Надежда
Шрифт:
Вера Николаевна, набрав полную грудь воздуха, продолжила громкий монолог: «Думаешь: встретил истинную самаритянку — и можешь издеваться? Я тоже нуждаюсь в человеческом милосердии! Не вращай глазами многозначительно, с выражением мрачной загадочности. Думаешь: в них мудрость поколений? На данный момент тебе больше подойдет пьерровское выражение. Помнишь сказки Шарля Перро?»
Вдруг лицо учительницы сделалось малиновым. Она сбросила цепи педагогической сдержанности, отмела приличия и, сверкая безумными глазами, неиствовствовала, извергая ругательства и угрозы, а мне хотелось вытрясти застрявший в ушах крик
Серегины друзья ничего не замечали и продолжали оживленно обсуждать, как ловчее выцыганить у него старинные «екатерининки» (дореволюционные деньги), которых навалом в сундуке его бабушки. Кто-то на задней парте припечатал громким коротким шлепком непонятно откуда взявшуюся в эту пору муху. В классе будто оружейный выстрел прозвучал! Все тут же повернулись в сторону нового развлечения.
Реакция учительницы была мгновенной: «Придурок законченный! Ни проблеска в голове! И откуда в тебе изощренное зубоскальство? (Слышу за спиной чей-то тихий шепоток: «От вас».) Я буду благодарна, если ты прекратишь свою кипучую деятельность. Долго мне еще лицезреть твою наглую восторженную физиономию! На кой ляд тебе учеба? Пошел вон из класса!»
Выпучив недоуменные глаза, она наугад обращалась к предполагаемому виновнику нового могучего всплеска необузданной энергии учеников. Никто их ребят не двинулся с места. Учительница, неуверенно и тревожно оглядывая класс, добавила вяло, как бы между прочим, ни на что не претендуя: «Запирательство усиливает вину». Просто так сказала, наудачу.
А тут как назло из щели вылезла мышь и, осмотревшись, почему-то шмыгнула мне под ноги. Естественно, свалка началась и восторженный визг. Не удалось нам ее поймать. Зато развлеклись! На этот раз демонстративно громко с явным удовольствием покинул класс Колька Корнеев.
Вера Николаевна вызвала меня к доске с призрачной надеждой, что класс угомониться. «Хоть ты обрадуй, ответь без заминок и путаницы», — вздохнув, произнесла она.
Неожиданно я получила подножку. Ухитрилась грохнуться. Неловко падая на пыльный пол, едва успела отшатнуться от парты. Щеку все-таки ободрала об угол крышки и локти очень больно ушибла. От обиды взвыла не своим голосом. Кто-то за спиной прыснул со смеху: «Извините за предоставленное неудобство». Класс отреагировал на грубый финт неодобрением.
С грехом пополам встала. Форму отряхнула. Сначала хотела от стыда убежать из класса или тут же вздуть обидчика, задевшего мое самолюбие, но потом решила, что это уже не спасет моего настроения. Взяла себя в руки, подняла нос на полярную звезду и, полная невысказанных упреков, для начала скривила противную гримасу мальчишке, позволившему бестактно расхохотаться. Чтобы не заносился, что подловил меня на дурацкой ситуации. Иду к доске, злюсь: «Ну, — думаю себе, — подстрекатель чертов, я тебе на перемене всыплю!» В моем мозгу стремительно пронеслась великолепная мысль, как устроить ему на перемене настоящую взбучку.
«Веруся» не поняла причины новой сутолоки, неодобрительно посмотрела на класс, потом накинулась на меня и умильно
Далеко не сразу Вера Николаевна заметила кровь на моем лице и сообразила, что произошло на самом деле. Бестолковый крик продолжался долго. Ее голос тонул в общем гуле класса.
Я неприязненно смотрела на учительницу, ждала тишины и грустно думала: «Часто в этот бедлам оказываются вовлеченными ученики, совершенно непричастные... Жаль беспомощную учительницу. Нервы у нее пошаливают. Никакой жизненной мудрости. Ведь всем пронзительно отчетливо видны ее недостатки как учителя! Мы сразу замечаем ее неловкие, подчас не умные увертки».
Голос разума советует мне помочь, и я потихоньку урезониваю ребят. Но снова и снова слышу то крик, то сонное: «Остыньте! Чего взбесились?.. В таком случае, зачем в школу приволоклись?.. Что это за китайские иероглифы на контурной карте?.. Не жужжи над ухом! Удовлетворил свое любопытство и на том спасибо скажи.... Вздор утверждаешь! Статен телом, а какой делом?.. Мотай себе на ус, не талдычь!.. Только фимиам расточать осталось... Торопишься получить неотвратимое наказание? Хочешь испытать на собственной шкуре? После зрелого размышления... может, пригвоздить тебя у доски к позорному столбу?» (Опять слышу чей-то тихий насмешливый ответ: «Какая честь!»)
Все мы вдоль и поперек изучили этот поток фраз. Драгоценные перлы! Они уже не трогают. Уровень шума не снижается.
Вера Николаевна смотрит на учеников мутными, тоскливыми, растерянными глазами, потом в сердцах плюет и выбегает из класса. Класс мгновенно замолкает. Возникает неловкая пауза. Это момент раскаяния. Многим жаль пожилую учительницу. Раздается приглушенный шепот: «Сама виновата, зануда...» Опять тишина. Меня томит ощущение сопричастности. «Какие мы все-таки жестокие!» — переживаю я молча.
На перемене зашла в учительскую за журналом, а там сидела веселая Вера Николаевна и уминала картошку с солеными огурцами. Лицо до странности безмятежное. Как будто ничего не произошло, не было серии жутких неприглядных постыдных моментов, не было сорванного урока.... Я из-за нее переживала, а ей хоть бы что?! Ее ничего не волнует?! Где страдальческий тон и тяжкие вздохи? Впредь не стану ее защищать. Почему-то в памяти всплыла дурацкая фраза: «Маразм крепчал...»
А что на вчерашнем уроке было? Сижу, скучаю, отключилась от событий в классе, вспоминаю библиотечные книжки про Америку, Грецию и Испанию: «В Греции страшная безработица. В Испании — беспрерывная героическая борьба за светлое будущее. В многоэтажной Америке всюду жуткие страхи. Даже в самых богатых учебных заведениях нигде нет помощи и защиты девочкам. У них, бедняг, вместо школы дом терпимости оказался. Разбила мне сердце тоненькая книжечка в ветхой обложке с названием «Надежда»... У нас жить лучше...»