Надежда
Шрифт:
Учитель с безразличным лицом выставлял оценки, а я молча страдала. Мне показалось, что никто из одноклассников не усомнился в словах учителя. Мы же привыкли им безоговорочно верить. Подняла руку. Но Иван Стефанович лишил меня удовольствия высказаться, желания оправдаться.
И все же я подспудно чувствовала гордость за себя. Не сорвалась, не возмутилась, смогла «затормозить». Взрослею? Преодолеваю еще одну ступень на лестнице надежд?
Всю осень, как обычно, если погода хорошая, мы ежедневно работаем в колхозе после двух уроков: русского и математики.
Еще написала о восторженном состоянии во время работы, о радости общения с друзьями, учителями, об ощущении полезности. Не забыла рассказать о том, как мы едем в открытой грузовой машине, и при этом в голове у меня рождаются восторженные слова и песни, потому что «золото полей чередуется с пестрыми лесополосами, а теплый ветер дует в лицо и развевает волосы. И все эти мелочи складываются в счастливое, радостное». А в ответ услышала: «Что за глупый пафос на уборке картошки? Четыре поставил только за то, что пишешь без ошибок». И криво усмехнулся.
Он охаивает мои непогрешимо честные, передаваемые без искажений наблюдения и чувства? Ему нужна условная схематичная изобразительность героев? Ему претит мой излишне натуралистический реализм и восторженность? Конечно, издевательский смех может убить в человеке любой пафос. Но когда я работаю в кругу одноклассников, во мне на самом деле поднимается волна радости. В коллективе я не чувствую одиночества, в моей душе не накапливается раздражение. Я хочу обнять весь мир, наверное, потому что такое общение мне необходимо. «Если вы не замечаете природы и не понимаете, что с Юлией Николаевной работать в поле интересней, чем с «химиней», это совсем не значит, что все вокруг такие же бесчувственные «сухари» как вы»! — молча возмущалась я.
Писать для учителя больше не хотелось. Я и раньше сомневалась в качестве своих «произведений», а теперь, сама того не осознавая, окончательно поверила в свою никчемность, примитивность, в отсутствие способностей, в то, что все во мне пустое, глупое, вздорное, ненужное. Но желание выражать свои чувства не пропало, поэтому я говорила и говорила везде, где только появлялась возможность высказаться. Особенно на колхозном поле и по возвращении с него, когда приходилось несколько километров идти пешком. Ребята слушали и спрашивали:
— Откуда ты столько знаешь?
— У родителей много книг, — отвечала я.
— Дай почитать.
— Не разрешают. Не обижайтесь, — сочиняла я на ходу.
Ребята верили и просили рассказывать еще и еще. Иногда они интересовались:
— Как называется книга, которую ты сейчас читаешь, про что она?
Я, смеясь, отвечала: «Секрет». Потому что сама не знала, о чем буду рассказывать в следующий раз. Просто начинала первую строчку, а потом мысли бежали, бежали. Я не замечала ни времени, ни лиц товарищей...
Случалось мне несколько дней не находить слушателя,
Иван Стефанович не поражал нас знаниями. Уроки вел скучно, однообразно. Один раз я попросила его объяснить, что значит выражение «Литература — учебник жизни». Он усмехнулся:
— Литература учит народности, партийности и гражданственности.
— Про это мы на классных часах беседуем. А еще? — настырно добивалась я.
— В поэзии мало смысла, а проза — пустая беллетристика, — хмыкнул учитель.
— А искренность и насыщенность чувств, а слова, звучащие в веках, а концентрация мыслей! Как же без Пушкина, Лермонтова, Толстого? — горячилась я.
— Вот я начитался книг — и что? Мой друг женился на страшненькой и умной, в городе живет, диссертацию защитил. А я — по любви, на красивой. И теперь здесь торчу, в навозе вожусь, — раздраженно ответил Иван Стефанович.
«Зачем он ученикам говорит такое! Ведь его жена тоже в нашей школе работает! — рассердилась я и больше не обращалась к учителю. Права бабушка: «Он из тех, кто считает, что Бог создал женщину, чтобы обвинять ее в своих неудачах. Соблазн легкой жизни треплет его сладостное воображение. Если разменял любовь на зависть, теперь не исцелится». И почему меня стали нервировать его бледно-розовые десны, когда он показывает все тридцать два зуба? Раньше не замечала, — хмуро размышляла я. — Глупость какая-то в голове...»
И все же дети быстро забывают обиды. Когда Иван Стефанович снова давал задание написать на уроке стихи, заметку в газету или что-либо веселое, с юмором, мы каждый раз с удовольствием брались за дело. В классе стояла удивительная тишина. И только к концу урока, от желания поделиться своими «шедеврами», мы начинали шептаться и хихикать. Но все опять заканчивалось тем, что учитель собирал наши «труды» и забывал об их существовании. Даже прочитать не удосуживался! А о том, чтобы подробно ознакомиться, оценить, даже речи не шло. Мать как-то сказала отцу:
— Опять Иван Стефанович к уроку не успел подготовиться.
— А что ему готовиться? Учебник не прочитал? Не оправдал он наших надежд. Тоже мне выпускник университета! — скептически повела я плечами.
— Специалист он никакой. И человек поверхностный. Может, все от того, что не сумел найти себя, свое призвание? Знаешь, после войны в институты приходили мужчины с орденами, медалями, после госпиталей. Конечно, льготы у них были при поступлении, — объяснила мать.
«Улыбчивый Иван Стефанович, да безрадостный. Абсолютно невозможно заставить себя любить и уважать такого неинтересного учителя», — думала я с грустью.