Надежда
Шрифт:
— На «К-55»? Он же слабенький, — усомнилась я.
Сошлись на том, что если он проиграет, то без разрешения отца даст нам самостоятельно проехать на мотоцикле до Должика (название леса) и назад. Сначала Вася взял с собой Колю — и выиграл. Потом посадил меня. Вот что значит настоящая техника! Никакого сравнения с велосипедом! Скажу честно: струхнула малость, когда ветер засвистел в ушах, и дорога стала расплываться перед глазами. Куда страшнее, чем на грузовике! Спряталась за спину Васи, сжалась в комок и терплю все ухабы. Мотоцикл трясется, гремит, как мешок с железками. Куда там на прибор
Вася сам был на небесах от радости и, хотя выиграл спор, позволил нам с братом самостоятельно съехать с горы, только с тормозами. А мы на большее и не претендовали! До чего же приятно чувствовать себя уверенным хозяином железного коня! Василий сначала волновался за нас, а потом вместе с нами радовался. Сбылась наша мечта! Даже с перехлестом!
— Все! Решил! Как только крепко стану на ноги, обязательно накоплю денег на мотоцикл, — захлебываясь восторгом, говорил он.
Мы знали: Вася слов на ветер бросать не станет. Рабочий парень. Самостоятельный. Уезжая, он оставил нам адрес своего общежития. Подписался солидно, по-взрослому: «Василию Митрофановичу Жеребцову». Имеет право.
ПРОЩАНИЕ
Родители отправляют меня к дяде Вене и тете Таисии на Украину. Ребенок у них родился. Надо помочь. Бабушка на прощание загрустила:
— Трудно мне без тебя будет.
Я успокаиваю ее:
— Не по своей воле еду. Коля с вами остается, поможет.
Бабушка наклонилась ко мне и как-то по-детски пожаловалась:
— Ранки у меня появились во рту и между ног. Больно так...
Душа рванулась к ней. Хотелось сказать тысячу добрых и ласковых слов, но они захлебнулись в потоке любви и жалости. Я растерянно заморгала, не зная, чем помочь.
— Заживут они, бабушка. Вы только лекарство за работой не забывайте пить, — только и сказала.
— Да какой из меня работник. Ноги еле ходят. Езжай с богом, раз там нужнее. Избавь тебя Господь от разных бед, — пожелала бабушка на прощание.
И я поехала.
Прошло две недели. Вдруг непонятно отчего на меня напало жуткое беспокойство. Я не находила себе места: преследовало неотступное желание как можно скорее уехать домой. Денег на дорогу у меня не было, поэтому я пыталась погасить в себе странный, как мне казалось, каприз. Бесполезно! Мысль о поездке терзала ежеминутно. На третий день не выдержала и попросила разрешение вернуться сегодня же без промедления. Тетя, видя мое возбуждение, уступила. Отправилась первым же поездом.
К дому подходила в сильном волнении. Во дворе пусто. В прихожей непривычная тишина. «Радио не бубнит», — догадалась я. Утренний полумрак, будто асфальтовыми глыбами заполнил комнату. Неуютно почувствовала я себя в родной хате. Глаза понемногу привыкли к темноте. «Странно, это окно никогда не занавешивалось одеялом», — недоумевала я, зябко, от нервной дрожи, передергивая плечами.
Вдруг дикий вой заполнил весь дом. Я вздрогнула. Мороз пробежал по спине. Заложило уши и отключило мозги. Крик исчез неожиданно, как и появился. Дом погрузился в
— Совсем плохая ваша бабушка. Скоротечный рак ест ее. Врач сказал, что организм разрушен неизлечимой болезнью, нет шансов на выздоровление, — пробормотала подруга.
Плечи ее затряслись. Она плакала, как маленькая старушка: беззвучно, зажав голову между ладонями.
— Я тоже любила твою бабушку. Не вызывали тебя. Не хотели волновать...
Я не видела, как принесли почту, как заходили соседи. Пришли родители и забрали меня в дом. На кухне послышался шорох.
— Посмотри, может, бабушка пришла в сознание? — попросила меня мать.
Я приоткрыла плотный полог, закрывающий проем двери. На кухне полумрак. На окне шторы задернуты. На кровати едва угадывался контур тела. Как похудела бабушка! Голова обтянута прозрачной кожей. Глаза глубоко запали. Остатки волос отдельными серыми пучками свисали на подушку. Полуоткрытый рот беззубый, черный и страшный. «Бабуля, что сделала с тобой болезнь?» — мысленно ужаснулась я. От жалости к ней со мной стало плохо.
Крики то затихали, то возобновлялись. Бабушка к вечеру очнулась и сразу спросила:
— Приехала?
У меня сжалось сердце. Я подскочила к ней, прижала ее сухонькие руки к своему лицу. Она прошептала:
— Дождалась, — и опять закрыла глаза.
Я не отходила от нее. Наконец, она снова пришла в себя и попросила:
— Детонька, водички налей. Печет во рту, спасу нет. Не забудь руки с хлоркой вымыть. Хоть говорят, что болезнь не заразная, да лучше поберечься.
— Помою, бабушка. Попейте молока. Может, из моих рук вкуснее. Помните, как вы меня больную кормили и так же приговаривали? — изо всех сил стараясь не заплакать, говорила я.
Бабушка поела и спокойно задремала. Вдруг она забормотала:
— Ухожу в бесконечность... Пусть похоронят меня в том платье, что ты шила...
Душа моя тебя позвала, и ты приехала...
— Бредит, — вздохнула мать. — Измучилась, бедная. Адская боль отлучила от сна. Уколы уже не помогают. Она как одна огромная рана. Когда теряет сознание, то не контролирует себя. Кричит, говорит что-то маловразумительное и просит дать любых таблеток, чтобы больше не мучиться. Давно столько не говорила.
— Иногда перед смертью человеку лучше становится. Даже с постели некоторые начинают вставать, — сказал отец.
— Почему так? — спросила я отстраненно.
— Твой дед Яша предполагал, что природа сама заботится о человеке: в организме вырабатывается вещество, которое облегчает уход из жизни и даже создает иллюзию блаженства. Только тяжелобольному не хватает спасительной инъекции организма, — шепотом объяснила мать.
Снова крик. Забормотала бессвязно: «Душа твоя беспокойная, бесприютная...» Потом тишина. Видно, я задумалась. Очнулась от шороха передвигаемого стула. Родители стояли рядом с бабушкой, перекидываясь тихими фразами. Она дышала сдавленно и неровно. И вдруг четко, почти без хриплых звуков произнесла: