Находка
Шрифт:
— Прощайте! — как эхо, повторила Таня. Она стала на колени возле низенького стула, заглянула маме в глаза:
— Мамочка, это папа писал, правда? Скажи, правда?
Мама пересчитала папиросные листочки. Их было восемь. Она сложила их стопкой и разгладила. Они тихонько шелестели.
— Ну, скажи, мама, это папа, да?
Мама прижала
— Доченька, по почерку трудно сказать… Ведь это писалось в страшную минуту… Всё-таки я думаю, что это он. Будем считать, что это папа.
И мама снова поцеловала Таню. А потом опять взяла папиросные листочки и стала их перечитывать, будто хотела выучить наизусть.
Она так и не решилась сказать Тане, что папа был некурящий и никогда не курил ни махорку, ни лёгкий табак и мундштука у него, конечно, никакого не было…
Глава тринадцатая
ВЯТИЧИ
После мёртвого часа Таня снова пошла на курганы. Теперь она была чистенькая, умытая, причёсанная. В косах были белые шёлковые ленты, которые мама попросила у нянечки в санатории. А под мышкой Таня несла завёрнутую в газету плоскую коробку с папиным письмом.
Солнце уже не так пекло. Стало прохладней. Таня прошла по мостику, увидела старые, заросшие травой окопы и вдруг ясно представила себе, как в этих окопах стоят бойцы. Один из этих бойцов — папа.
Они смотрят вперёд, ждут. И вот оттуда, может быть из-за того бугра, выползают фашистские танки. Они ползут вперёд, на ходу стреляют из больших пушек по окопам. Рвутся снаряды, но бойцы не убегают, нет! Они смело стоят на месте. И папа тоже не убегает и тоже ждёт.
И вот, когда танки подходят совсем близко, раздаётся команда: «Огонь!», и бойцы чуть приподнимаются над окопами и изо всех сил швыряют гранаты, связки гранат на танки, под гусеницы. И вот взрывы, и громадные танки останавливаются, некоторые горят, дым стелется над речкой, над деревней Шумилове.
А папа достаёт свой солдатский портсигар и торопливо пишет на папиросных листочках: «Дорогие мои…». Он спешит — время не ждёт, вон ползут ещё танки, и снова гранаты, снова взрывы, и огонь, и бой…
И Тане кажется, что вот наконец-то она ясно-ясно вспомнила своего папу и видит его как живого.
…Когда она подошла к курганам, там всё уже было кончено.
Все — и московские и шумиловские — собрались под старой берёзой. Пришла даже сама председательница колхоза.
Алексей Кузьмич объяснил:
— Вот мы и закончили наши раскопки. Это курганы вятичей. Вятичи и кривичи — наши предки.
Алексей Кузьмич подробно рассказывает про вятичей. Все внимательно слушают.
Садится солнце, и на западе всё небо красное, словно там пожар.
Потом небо погасло, спустились сумерки и окутали синевой и старую берёзу, и разрытые курганы, и толпу, собравшуюся вокруг седой, древней земли. Только речка внизу блестит, и слышно, как там поют-заливаются лягушки.
Таня пробралась
— Лёша, а знаешь, что в коробке-то?
— В какой коробке? — шёпотом спросил Лёша.
— В той, что я откопала…
— Ладно, Танька, потом! Не мешай, пожалуйста!
Алексей Кузьмич рассказывал:
— В этих курганах, товарищи, видимо, были похоронены славянские воины. Возможно, что они защищали только что заложенный городок, под названием «Москва», от кочевников. Эти храбрые воины — наши предки…
Таня снова дёрнула Лёшу и сказала ему на ухо:
— В этой коробке оказалось письмо от папы.
Лёша перестал слушать Алексея Кузьмича.
Он обернулся к Тане. В сумерках только видно было, как блестят его глаза.
— Ты что, с ума сошла, Танька? — зашипел он.
— Нет, не сошла. И мама сказала, что от папы. Вот оно, здесь…
— Где? Давай скорей!
Лёша выбрался из толпы, отвёл Таню в сторонку, взял коробку, открыл её, достал папиросные листочки. Но было уже темно, ничего нельзя было разобрать.
Алексей Кузьмич кончил свои объяснения:
— Зотов! Стасик! Всё. Быстренько собирайте бригады. Пора домой.
Все побежали на речку умываться. Потом все во главе с Алексеем Кузьмичом разобрали заступы, вещевые мешки, фляжки и с весёлой отрядной песней зашагали к автобусной остановке.
Песню сочинил Женя Малов. Он сам и слова придумал и музыку. Он же и запевал:
Это наши луга, это наши поля, Это наша родная земля, Наши реки и горы, И морские просторы, И на небе звёзды, И звёзды Кремля.В автобусе Лёша снова попробовал прочитать листочки, но и там был слишком слабый свет.
И только когда наконец добрались до дому, Лёша снял с плеча вещевой мешок, вынул ржавую коробку, достал папиросные листочки, разложил их на своей половине стола, зажёг настольную лампу и стал их читать.
Бабушка сказала:
— Это что за чтение? Спать надо!
Таня сказала:
— Бабушка, не мешай, пожалуйста. Это я там нашла, на кургане, где воины, где вятичи. Это, знаешь, бабушка, письмо от нашего папы.
Руки бабушки задрожали, она засуетилась:
— Что ты, Танюша, что ты! Батюшки, кто же тебе сказал? Болтает сама не знает что!
— Нет, и мама сказала!
Бабушка вынула из потёртого футляра очки, надела их, потом сняла, подошла к Лёше:
— Алексей, ну прочитай, что тут написано. Что она, Танька, болтает…
Таня тоже подошла к столу. Лёша стал читать:
— «Дорогие мои мать, жена, сын и дочка…» По морщинистому лицу бабушки медленно поползла слеза. Бабушка не вытирала её, слеза всё катилась от морщинки к морщинке.
— «Похоже, что больше не увидимся. Я смерти не боюсь. Если погибну, то ведь это за вас, за мою семью, за Москву, за Родину…»