Направить в гестапо
Шрифт:
На то, чтобы приклеить афишу, у нас ушло около десяти минут. Мы опрокинули ведерко с клеем, потеряли кисть, разорвали лист пополам, прикладывали к себе и друг к другу, в конце концов прилепили к стене оборотной стороной наружу и не могли понять, почему не можем прочесть написанного. Тайна разъяснилась лишь когда Легионер, приваливавшийся к нам, чтобы не упасть, торжественно снял афишу и перевернул.
— Ш-што там говорится? — капризно спросил во второй раз Порта; он снова лежал на земле и не мог видеть надписи.
Штайнер с Барселоной, сблизив головы и приваливаясь один к другому, пытались разглядеть
— Друзья! — выкрикнул наконец Барселона. Он повернулся, прижимая палец к губам, глаза его были широко раскрыты. — Не пугайтесь! Сохраняйте спокойствие! Это сообщение из гестапо!
Штайнер, внезапно оказавшийся без опоры, качнулся вперед, уткнулся в стену и медленно сполз на землю.
— Так выпить хочется, — простонал он.
— Ш-што там говорится? — раздраженно спросил Порта в третий раз.
Барселона, пошатнувшись, вскинул руку.
— Кого-то должны повесить.
Слова произносил он с трудом. Глаза его бессмысленно округлились. Челюсть слегка отвисала.
Порта, видимо, удовлетворенный, повернулся, и его вырвало на лестницу метро.
Старик сел, привалясь спиной к столбу. Сделал попытку заговорить, чуть подождал, потом попытался снова. Нечеткие слова медленно следовали одно за другим.
— Кого… должны… повесить?
Барселона снова приблизил лицо к афише.
— Изменница фюрера… немецкого народа… и своей страны… будет казнена сегодня… в семнадцать часов пятнадцать минут… Эмилия Дрейер…
Мы подняли Порту со Штайнером и, держась под руки, пошли зигзагами ко Дворцу Правосудия. Барселона с Легионером икали и горланили:
Draguner sind halb Mensch, halb Vieh, Auf Pferd gesetzte Infanterie [63] .— Эта женщина… та, которую хотят повесить… — я поискал взглядом, кто бы помог мне завершить фразу, но все были в не совсем подходящем состоянии. — Эта женщина, — заговорил я снова. Мы не… она не та, что мы…
Молчание.
— Может быть, — произнес Легионер.
— Умирает так много людей, — глубокомысленно заговорил Старик. — Они отправляются на войну. Умирают. Всех не упомнишь.
63
Драгуны полулюди полуживотные, / Сидящая на конях пехота (нем). — Прим. пер.
— Скоро мы отправляемся на войну, — сказал Хайде. — Батальон приведен в готовность.
— Ура! — закричал Малыш. — Я герой!
Мы повернули к казармам. Внезапно Порта опустился на четвереньки на бархатистую лужайку возле здания штаба. Не без труда принял сидячее положение. Мы, покачиваясь, встали над ним в ряд.
— Давайте споем для этих ленивых спящих охламонов, — предложил он. — Устроим небольшой
Его голос понесся к казармам; грубый, сильный, как рев быка в агонии. Мы подхватили:
Im schwarzen Keller zu Askalon, Da kneipt ein Mann drei Tag, Bis dass er wie ein Besenstiel Am Marmotische lag [64] .— Черт возьми, — выругался Легионер, презрительно швыряя свое снаряжение в угол. — Ну и дурацкая же работенка для человека моего возраста!
Он был инструктором по единоборству, и ему каждый день приходилось обучать новичков, постоянно поступавших к нам из тюрем, казарм и лагерей.
64
В темном погребе в Аскалоне / Один человек пил три дня, / Пока не свалился, как метла, / На мраморную плиту (нем.). — Прим. пер.
Малыш пожал плечами и сунул в рот кусок ветчины из консервной банки, которую стянул на складе восьмой роты.
— Чего ж занимаешься этим, если не нравится? — прошамкал он.
Невысокий Легионер ссутулился, закурил сигарету и медленно, задумчиво выпустил дым из ноздрей. Подался вперед и с любопытством поднес огонек к концу брюшка издыхающей пчелы, наблюдая за ее реакцией. Пчела сразу же погибла, и Легионер вздохнул. Потом распрямился и взглянул на Малыша.
— Можно спросить, почему ты стал солдатом?
— Очень просто, — ответил Малыш, брызжа прожеванной ветчиной во все стороны. — Выбора не было. Либо эта гнусная армия, либо голод на этих гнусных улицах — вот и пошел в армию. — Откусил еще ветчины. — Хотел в кавалерию, но мне сказали, что я слишком большой — слишком тяжелый для лошадей, — и отправили в пехоту. А там сплошная муштра! — произнес, предаваясь воспоминаниям, Малыш. — Изо дня в день маршируешь, пока едва с ног не валишься — да еще эти паршивые офицеры! — Он плюнул, забыв, что во рту еда, и стал ползать по полу, ища вылетевшие кусочки ветчины. — Я жил на пособие, и меня за человека не считали, пока не вступил в армию.
— Все правильно, — кивнул Легионер. — Согласен, выбора у тебя не было. Либо одно зло, либо другое… на мой взгляд, это не выбор.
— Конечно, черт возьми. Хотя, — Малыш утер рот тыльной стороной ладони, — в жизни всегда так, верно? А у тебя как сложилось?
— У меня? — Легионер мрачно улыбнулся. — Тоже не было выбора. Я не существовал на пособие, не имел серьезных осложнений с полицией — ничего такого. Только был без работы и голодал — в животе целыми днями урчало. Ел бумагу, когда удавалось ею разжиться; даже ее было нелегко достать, но боли в желудке от этого не проходили. И в тридцать втором году я послал Германию к черту и отправился к солнцу Франции — только когда я добрался до Парижа, он был таким же хмурым, дождливым и отвратительным, как Берлин.