Напролом
Шрифт:
— Как ты думаешь, отсюда колокольчик слышно? — спросил я. — Вряд ли кто-то решится лезть в чужой дом, если услышит сигнализацию.
Бобби снова ничего не сказал. Он бесстрастно наблюдал, как я нашел веревку, закрыл калитку, закрепил все как было, так, чтобы колокольчик, висящий рядом с домом, упал, если калитку откроют.
Бобби смотрел, но ничего не делал. Я пожал плечами и открыл калитку.
Колокольчик был слышен, но только если прислушиваться. В тихую ночь он, наверно, встревожил бы пришельцев, а так они не обратили на него внимания.
— Ну, пошли домой, — сказал я. — Холли беспокоится.
И
— Кит… — напряженно сказал Бобби.
Я обернулся к нему.
— Ты ей сказал? — спросил он.
— Нет.
— Прости… — сказал он.
— Да ладно тебе! Это не имеет значения.
— Имеет. — Он помолчал. — Я не мог удержаться. В этом-то все и дело…
— Знаешь что? — сказал я. — Пошли-ка в дом. А то тут холод собачий, у меня ноги совсем застыли. Если хочешь поговорить об этом, давай поговорим завтра. Но на самом деле все в порядке. Понимаешь, старый мудак? Все в порядке!
Перед тем как наконец-то улечься спать, я для верности засунул имущество журналистов под свою кровать, но его владельцы так и не попытались вломиться в дом, чтобы его вернуть. Лежа в постели и зевая, я с удовольствием представлял себе состояние тела и духа, в котором они должны были сейчас пребывать, и думал, что поделом им.
Оуэн Уаттс и Джей Эрскин. Джей Эрскин, Оуэн Уаттс.
Я в полусне представлял себе, как они пытаются найти место, на котором не больно лежать, и рычаг, с помощью которого можно перевернуть землю. Небрежный, трусливый, бессердечный Оуэн Уаттс, которого Бобби избил до потери сознания, и глупый, сующийся в чужие дела, жестокосердный Джей Эрскин, свалившийся с лестницы мордой в грязь. Поделом им, ей-богу поделом!
Мне приснилось, что меня переехал трактор, и, когда я проснулся, мне показалось, что это было наяву. Утро после такого падения, как вчерашнее, это всегда приятно.
Когда я спустился в кухню, было уже почти девять. Утро было пасмурное, и на кухне горел свет, но никого не было. Я сварил себе кофе и принялся читать газету, которую выписывал Бобби. Это было, разумеется, не «Знамя», а «Глашатай».
На седьмой странице, которая по средам бывала полностью занята размышлениями решительной и очень влиятельной обозревательницы, красовался огромный заголовок: «СКОЛЬКО СТОИТ ОТЦОВСКАЯ ЛЮБОВЬ?» А под ним была большая колонка, которую наверняка не пропустит ни один читатель «Глашатая», посвященная стремительной карьере Мейнарда Аллардека.
Обозревательница рассказывала, как он поднялся от простого брокера до крупного магната, проглатывая чужие предприятия и выплевывая остатки. Его метод состоял в следующем. Он с улыбкой являлся в чересчур разросшееся предприятие, которому позарез были необходимы деньги, и предлагал дать взаймы нужную сумму. Условия благоприятные, заплатите, когда сможете, всегда рады вам помочь. Новые партнеры принимали его с распростертыми объятиями и с восторгом говорили о своем благодетеле. Но ах, какое разочарование! Стоило фирме наладить дела, как являлся Мейнард и требовал деньги обратно. Кошмар! Катастрофа! Заплатить ему нельзя, иначе как распродав имущество и закрыв предприятие. Весь персонал будет уволен. Люди в панике. Нет-нет, добродушно соглашается Мейнард, этого, конечно, допустить нельзя. Что, если он вместо денег возьмет в уплату само предприятие? Все останутся
«Откуда мне все это известно? — спрашивала обозревательница. — Да от самого же Мейнарда! Всего недели три тому назад Мейнард рассказывал о своем методе в телепередаче „Секреты бизнеса“. Классическая процедура смены владельцев, как он это называет. Любой может сделать то же самое. Любой может тем же способом сделать себе состояние.
Похоже, — писала она далее, — очередным предприятием, остро нуждающимся в займе на благоприятных условиях, станет конюшня родного и единственного сына Мейнарда, Робертсона, тренера скаковых лошадей.
Как известно, в данный момент Мейнард наотрез отказывается оказывать своему сыну какую-либо помощь.
Мой совет любому, кто находится в положении Робертсона (известного как Бобби), — твердо заявляла обозревательница, — даже не дотрагиваться до папиных денег. Прикинуть, во что обойдется его помощь. Скорее всего после теплых отцовских объятий Бобби останется только устроиться в дворники. Не забывайте, — говорила она, — что любящий родитель до сих пор не забыл о деньгах, которые он одолжил сыну на покупку машины, когда тот был еще мальчишкой.
Достоин ли Мейнард рыцарского титула за свои заслуги в развитии британской промышленности? — вопрошала она под конец. И отвечала:
— По моему мнению — нет, нет и нет».
В газете была фотография Мейнарда, красивого и элегантного, демонстрирующего длинный ряд превосходных зубов, что невольно наводило на мысль об акуле. Я подумал, что Мейнарда хватит удар.
Бобби пригнал с Поля первую партию лошадей и зашел на кухню. Вид у него был самый удрученный. Он налил себе чашку кофе и выпил ее стоя, глядя в окно, чтобы не смотреть на меня.
— Как Холли? — спросил я.
— Ее тошнит.
— Тут статья про твоего отца, — сказал я.
— Даже смотреть не хочу. — Он поставил чашку. — Ты теперь уедешь, да?
— Уеду. У меня сегодня скачки в Ньюбери.
— Да нет, я имел в виду… из-за того, что было ночью.
— Нет, не из-за этого.
Он подошел к столу и сел, глядя не на меня, на свои руки. Костяшки на кулаках были ободраны.
— Почему ты не дал мне сдачи? — спросил он.
— Не хотел.
— Ты ведь мог отделать меня как мальчишку и уйти. Теперь я это понимаю. Почему ты не защищался? Я ведь мог убить тебя!
— Только через мой труп! — сухо ответил я. Он покачал головой. Я посмотрел на его лицо, на опущенные голубые глаза и увидел тревогу, сомнения, растерянность…
— Я защищался от промывания мозгов, — сказал я. — Почему мы должны цепляться за старую ненависть? Ты пытался убить Филдинга. Просто Филдинга. А не меня, Кита, твоего шурина, который к тебе хорошо относится, даже после вчерашнего, хотя почему — этого я совершенно не понимаю. Я буду драться с тем, чему меня учили, я буду драться со своими треклятыми предками, но с тобой, мужем моей сестры, я драться не буду. Знаешь, с тобой мне ссориться совершенно не из-за чего.