Напролом
Шрифт:
Я наклонился, взялся за ворот пиджака взломщика и, как и в прошлый раз, стянул его. Потом снял ногу с его шеи и сказал Бобби:
— Этого будет довольно.
— Чего?! Не валяй дурака!
Пришелец принялся вырываться. Боевой дух в нем еще не угас. Бобби изо всех сил ударил его в ухо и снова в поясницу. Я сунул руку в карман пиджака, достал бумажник и сунул его под нос Бобби.
— Гляди! — сказал я. Но Бобби только потряс головой. Он не понял, что это такое, и не хотел, чтобы ему мешали.
Я сунул бумажник обратно, бросил пиджак в тень рядом с первым и с секунду смотрел, как Бобби и взломщик, теперь оставшийся
Бобби был высоким и сильным. Покушение на его дом разгневало его, и, кроме того, наверняка вся подавленная и беспомощная ярость последних страшных дней вырвалась наружу: во всяком случае, он бил своего противника всерьез. Меня внезапно охватила тревога. Я подумал, что это уже слишком, что он уже не просто хочет задержать взломщика, а избивает этого человека, бьет смертным боем. Я перехватил занесенную руку Бобби и потянул назад. Бобби потерял равновесие, его жертва вывернулась и упала на колени, кашляя, захлебываясь, хватаясь за живот.
— Сука! — зло рявкнул Бобби и ударил меня вместо него. Взломщик тем временем с трудом поднялся на ноги и заковылял к калитке.
Бобби попытался броситься за ним. Когда я схватил его, чтобы остановить, он сильно ткнул меня кулаком под ребра.
— Проклятый Филдинг! Мудак! Ублюдок гребаный!
— Бобби… Пусть уходит…
В ответ я получил мощную затрещину и еще один тычок под ребра вместе с несколькими непечатными замечаниями относительно меня и моих родственников.
Бобби никак не утихомиривался. Он заехал мне в подбородок и, наконец, вырвался из моих рук, напоследок еще разок съездив меня по голове, так что я чуть не прикусил язык.
Через пару шагов мне удалось его догнать. Он развернулся ко мне, бранясь и становясь все более агрессивным.
— Бога ради, Бобби… — сказал я. Я не отвечал на его удары — просто старался удержать его руки и отводить удары, выжидая, пока его запал не истощится.
Все поколения наших предков смотрели на меня из его горящих ненавистью глаз: Аллардеки и Филдинги, которые не переставая дрались на пистолетах, и на шпагах, и просто на кулаках. Бобби перенес ярость, которую пробудил в нем этот несчастный взломщик, на меня, своего старинного врага, и все разумные ограничения рухнули. Сейчас он пытался уничтожить меня. Весь его гнев, страх, отчаяние сосредоточились на мне.
Сцепившись в дикой, первобытной грызне, мы пересекли газон и очутились у калитки; и здесь, когда я оказался прижат спиной к тяжелому столбу и деваться мне было уже некуда, его убийственная ярость наконец стихла. Он уронил руки, сник, сумасшедшая сила оставила его.
Бобби тупо уставился на меня. Его глаза блестели в лунном свете, словно стеклянные.
— Ублюдок! — повторил он, но уже без прежней ярости, потом повернулся и зашагал по дорожке в сторону двора.
— Боже всемогущий! — сказал я вслух и несколько раз глубоко, с облегчением вздохнул. Некоторое время я постоял, выжидая, пока успокоится бешено колотящееся сердце, потом отклеился от столба и пошел забрать пиджаки взломщиков. Конечно, кулакам Бобби было далеко до лошадиных копыт, и все же я прекрасно мог бы обойтись без этих тумаков. «Опа! — подумал я. — А ведь через двенадцать часов мне еще предстоят три скачки в Ньюбери, и лошадки там будут одна вреднее другой…»
Пиджаки лежали
Я нахмурился, запрокинул голову и посмотрел наверх. Над карнизом в ночном небе вырисовывался силуэт большой каминной трубы. Это были труба камина в гостиной. Камин располагался как раз у той стены, перед которой я стоял.
Я нерешительно взглянул на лестницу, ведущую как раз к трубе. Меня пробрала дрожь — ветер был холодный. Потом, пожав плечами, бросил пиджаки на прежнее место, прислонил лестницу к карнизу, воткнул ее поплотнее в клумбу и полез наверх.
Лестница была алюминиевая, с телескопическими секциями. Я молился, чтобы она не вздумала сложиться подо мной.
Честно говоря, я не люблю высоты. На полпути я пожалел, что полез туда. Зачем меня вообще понесло на эту шаткую лестницу, да еще в темноте? Вот сейчас грохнусь, разобьюсь и не смогу завтра участвовать в скачках. Это настоящее безумие, ей-богу!
Я добрался до крыши. Еще четыре-пять ступенек лестницы торчали над карнизом, доходя до самой трубы. На крыше лежал раскрытый мешок с инструментами: гаечными ключами, отвертками, плоскогубцами и всем прочим, рассованным по специальным кармашкам. Рядом лежал моток чего-то вроде черного шнура, один конец которого вел наверх, к кронштейну на трубе.
Я пригляделся к трубе повнимательнее и чуть не рассмеялся. Мы слишком многое принимаем как само собой разумеющееся. Некоторые вещи мы видим каждый день, не давая себе труда рассмотреть их. На кронштейне, вбитом в трубу, были два телефонных ввода, провода от которых шли в дом Бобби. Я ведь сто раз видел эти провода, и мне даже не приходило в голову, что они прикреплены к трубе. Провод уходил во тьму, к телефонному столбу, стоявшему у дороги, старая надземная система, которой нет только в самых новых районах.
На кронштейне, на конце черного шнура, был маленький квадратный предмет величиной примерно с кусок сахару, с торчащим из него тоненьким стерженьком длиной примерно в палец. Я осторожно потрогал его и обнаружил, что он болтается, словно закреплен только наполовину.
Луна садилась — как раз тогда, когда мне нужен был свет. Я ощупал эту квадратную штуковину и нашел полузакрепленный винт. Я не видел его, но он легко отвинтился и скоро выпал мне в руку. Кубик со стерженьком отвалился от кронштейна, и я наверняка потерял бы их, если бы не жесткий шнур, который был привязан к ним. Часть шнура успела размотаться, но я поймал его, смотал, положил шнур и кубик со стерженьком на мешок с инструментами, скатал его и застегнул на пряжку.
Я подумал, что мешку с инструментами ничего не сделается, если он упадет на клумбу, поэтому я швырнул его вниз и спустился по лестнице так же медленно и осторожно, как поднимался, стараясь не упасть. Нет, верхом на лошади чувствуешь себя куда увереннее.
Я подобрал пиджаки и мешок, а лестницу оставил на месте. Выйдя из сада, я прошел по дорожке к двери кухни. На пороге стояла Холли в халате, дрожа от холода и беспокойства, с расширенными от страха глазами.
— Слава богу! — сказала она, увидев меня. — А где Бобби?