Напролом

Фрэнсис Дик

— Отсутствие события — тоже событие…

— Я же не хочу, чтобы нас обошли другие телекомпании, если случится какая-нибудь сенсация, верно?

— А откуда вы вообще узнаете про события?

— Ну… из агентств, из газет, из полицейских сводок, из всяких сообщений — да мало ли откуда?

— Боюсь, раньше я никогда не задумывался, как вообще новости попадают в телевизор.

— Да, иногда ради десятисекундного репортажа приходится работать целый день.

Телефон зазвонил снова, и прилетевший на вертолете Эд Сервано сообщил, что он уже на земле. Даниэль вежливо попросила

его подойти поближе, даже если ему придется получить ожоги первой степени, и по тому, как она улыбалась, я понял, что ради нее он и в огонь прыгнет.

— Язык у него хорошо подвешен, — сказала она, вешая трубку. — И пишет, как поэт.

Глаза ее блестели — видимо, таланты «таланта» искренне ее радовали.

— Пишет? — переспросил я.

— Ну то, что он говорит в выпусках новостей. Все наши репортеры пишут для себя тексты сами.

В это время поступило новое сообщение с шоу: Девил-Бой, с рогами, хвостом и всем прочим, едет в театр на машине «скорой помощи», с сиреной и мигалками.

— Он что, заболел-таки? — спросила Даниэль. — Если он выкинет какой-нибудь трюк, постарайтесь его заснять.

Она повесила трубку и пожала плечами.

— Это вихляющееся отродье сатаны займет в новостях в два раза больше времени, чем пожар на нефтехранилище. Что поделаешь, поддельный ад куда интереснее настоящего. Так вы хотели посмотреть монтажную?

— Хотел, — ответил я, и она провела меня через большой офис, а потом по коридору. Я восхищался ее грациозной походкой. Мне хотелось зарыться руками в облако ее темных волос, поцеловать ее, переспать с нею…

— Я сперва покажу вам студию, — сказала она, — это интереснее, — и свернула в коридорчик поуже, который вел к двери с надписью: «Если горит красный свет, не входить!» Красный свет не горел, поэтому мы вошли. Комната была небольшая. Пара кресел, кофейный столик, телекамера, телевизор и выключенная кофеварка с бумажными стаканчиками. Единственное, что было здесь необычного, — это огромное окно, из которого открывался вид на Темзу и Хаммерсмит-бридж, залитые морем света.

— Мы берем интервью в прямом эфире здесь, перед окном, — сказала Даниэль. — В основном у политиков, но также и у актеров, писателей, спортсменов — короче, у любых известных людей. А по мосту на заднем плане проезжают красные автобусы. Это очень впечатляет.

— Да, наверно… — сказал я.

Она метнула на меня быстрый взгляд.

— Вам не скучно?

— Нет, что вы!

Она красила губы розовой помадой, а брови у нее были вразлет. Темные смеющиеся глаза, белая, как сливки, кожа, длинная шея, груди под одеждой как яблоки на тонкой ветке… «Черт возьми, Кит, — сказал я себе, — отвлекись от ее грудей и попытайся спросить хоть что-нибудь умное!»

— А как эти материалы попадают в Америку? — спросил я.

— Вот отсюда.

Она подошла к закрытой двери в одной из стен и отворила ее. За дверью обнаружилась другая комната, совсем маленькая и полутемная. В комнате было тепло и слышалось слабое гудение приборов, которые занимали всю стену.

— Здесь стоят передатчики, — сказала Даниэль. — Отсюда сигнал передается на спутник. Только не спрашивайте, каким образом, — у нас есть человек с измученным

лицом, который разбирается во всех этих кнопках, — вот он этим и занимается.

Она закрыла дверь комнаты, где стояли передатчики, мы снова прошли через студию, потом по коридору и очутились в монтажных. Их было три.

— О'кей, — сказала она, включила свет, и я увидел небольшое помещение, вдоль одной из стен которого стояли три телевизора, несколько видеомагнитофонов и стеллажи с видеокассетами. — Вот на этом мы и работаем, хотя нам все время грозятся поставить аппаратуру нового поколения. Но наших ребят эта техника устраивает, так что я подозреваю, что ее нам поставят не скоро.

— А как это работает? — спросил я.

— Прокручиваешь черновую кассету на левом экране, выбираешь лучшие куски, потом записываешь их на другую кассету, которая прокручивается на втором экране. Потом можно переделывать и компоновать, пока тебя не устроит то, что получилось. После этого готовую запись передают в Нью-Йорк, где ее обычно еще раз сокращают. В зависимости от того, много ли у них других материалов.

— А вы сами умеете работать с этой техникой? — спросил я.

— У меня медленно выходит. Если вы действительно хотите разобраться во всем этом, подождите, пока мы получим пленки с пожаром и с Девил-Боем, и посмотрите, как работает Джо — он один из лучших монтажников.

— Класс! — сказал я.

— Даже странно, что вы так этим интересуетесь.

— Ну, понимаете ли, у меня есть несколько кассет, которые нужно смонтировать, и хотелось бы знать, как это делается.

— А, так вы за этим сюда так рано приехали?

Я видел, что если я скажу «да», она ничуть не обидится.

— Отчасти, — сказал я. — Но в основном затем, чтобы увидеть вас… ну и посмотреть, как вы работаете.

Она стояла достаточно близко, чтобы обнять ее, но я совершенно не догадывался, о чем она думает. Ее душа была отделена от моей точно кирпичной стеной. Ужасно неприятно.

Она смотрела на меня по-дружески — но и только. Ясно было одно: заниматься любовью прямо сейчас, не сходя с этого места, ей совсем не хочется.

Она спросила, не хочу ли я посмотреть библиотеку, и я ответил:

— Да, пожалуйста.

В библиотеке стояли не книги, а ряды кассет — репортажи прошлых лет, давно забытые, но ждущие своего часа, точно бомбы в арсенале, записи того, что было сказано когда-то, от чего уже не откажешься.

— Это обычно используется в некрологах, — сказала Даниэль. — Или когда всплывают старые скандалы и все такое.

Мы вернулись на ее рабочее место, и в течение следующего часа я сидел и следил за развитием событий (Девил-Бой явился-таки в театр при полном параде, одетый, обутый и накрашенный, в сиянии прожекторов, под восторженно-истерические вопли фанатов, запрудивших всю улицу), а также успел познакомиться с коллегами Даниэль: начальником отдела, монтажником Джо, исхудалым специалистом по передатчикам, двумя свободными операторами и скучающей без дела женщиной-талантом. Даниэль сказала мне, что всего у них человек шестьдесят. Дневная смена, которая работает с десяти до шести тридцати, куда больше, чем ночная. Днем на ее месте сидят двое.