Наш корреспондент

Гончаров Александр Георгиевич

Однажды, часа в два ночи, в «залик» ворвался Никонов, прошел, наступая на ноги спящих сотрудников, на середину комнаты и закричал:

— Товарищи, освобожден Батайск!

Батайск! Это известие подняло на ноги всех. Десять километров от Ростова!

Серегин долго не мог уснуть. Больше чем когда-либо ему захотелось действовать, быть в гуще событий. Рядом беспокойно ворочался Тараненко.

— Виктор, ты не спишь? — спросил Серегин.

— Не идет сон, — признался Тараненко.

— Ты представляешь, что сейчас в Ростове делается, — горячо зашептал Серегин, — как народ ждет

освобождения. Батайск — это ж рукой подать! Простым глазом видно. Как ты думаешь, где наши позиции: сразу же за Батайском или по берегу Дона?

— Скорее всего — по берегу.

— Значит, бойцы видят дома, и улицы, и прохожих…

— Да, как же, допустят немцы прохожих на передовую!

— Подожди, а воду? Воду-то жители берут — из Дона!

Серегин с ослепительной ясностью представил себе обледенелые ступени набережной, темный квадрат проруби, в которой медленно струится хмурая донская вода, худых, изможденных женщин, набирающих воду и с надеждой глядящих на другой берег, откуда должно прийти освобождение.

— Слушай, Виктор, — сказал он, — пошли меня в командировку. Что ж я уже четыре дня в редакции сижу?

— Ничего, посидишь еще, — сказал Виктор. — Я сам в командировку прошусь.

— С больной ногой? — воскликнул Серегин. — Тебе нельзя.

— Нога давно зажила, — ответил Тараненко, укладываясь поудобней. — Вообще спи, старик, и не давай советов начальству. Оно само знает, как поступить…

В самом деле, нога у Тараненко зажила. Шагал он во всяком случае довольно быстро, и Серегину приходилось даже прибавлять шагу, чтобы не отставать. План был такой: ознакомиться в штабе с обстановкой, побывать в только что освобожденном Горячем Ключе и оттуда пойти в части, ведущие бои под Краснодаром. На том, чтобы выяснить обстановку, настоял Серегин, втайне надеявшийся увидеть подполковника Захарова и узнать что-нибудь о Галине.

Возле хаты, где помещался один из отделов штаба, Серегин столкнулся с широкоплечим солдатом в ватнике. Рассеянно ответив на приветствие, Серегин прошел было мимо, но вдруг остановился, удержанный смутным воспоминанием, что этого бойца он где-то уже видел. Боец смотрел на него спокойными глазами, голубевшими на загорелом лице, как васильки на пшеничном поле.

— Донцов! — сказал Серегин. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — улыбаясь, ответил Донцов, видимо довольный тем, что корреспондент узнал его.

— Как дела?

— Да вот вызывали, — Донцов повел головой в сторону хаты, — рассказывал кое-что. Я ведь из разведки ухожу.

— Вот тебе и на! Почему же?

— По состоянию здоровья, — сказал Донцов и, уловив недоверчивый взгляд Серегина, объяснил: — В аккурат перед наступлением был я в разведке и попал в такой переплет, что пришлось несколько часов без движения на голой земле пролежать. Думал, душа во мне вымерзнет. Ну, в общем обошлось благополучно, только стал я после этого кашлять, не часто, да здорово, подопрет — удержу нет. Ну, а какой же из меня разведчик, если я кашляю? Вот и приходится менять специальность.

— Ну, ничего, — пробормотал Серегин, не зная, что сказать в утешение. Но Донцов, оказывается, и не нуждался в утешении.

— Видите

ли, товарищ старший лейтенант, — сказал он, — разведка, она не по моему характеру. Во-первых, больно тихое дело: сходишь в поиск, потом неделю без дела сидишь. Другой раз аж совестно станет. В обороне-то еще ничего, а в наступлении… А пехота — она всегда при деле! Ну, а во-вторых, нервы сильно расшатываются, потому — приходится свою натуру ломать. Бывало, схватишь его, поганца, тут бы вдарить его об землю, как он того заслуживает, и дело с концом! Так нет, должен ты его доставить в целости и сохранности, да еще другой раз приходится его, сукиного сына, на своем хребте нести. И опять же сдерживаешь себя изо всех сил. А от этого в руках постоянно нервный зуд…

— Понимаю, товарищ Донцов, — смеясь, сказал Серегин, которому все больше нравился этот невозмутимый степняк. — Желаю вам на передовой подлечиться.

— Спасибо на добром слове.

— Да, а было у вас что-нибудь новое? — спохватившись, спросил Серегин.

— Да ничего особенного. Хотя, — тут Донцов ухмыльнулся, — была одна деликатная операция.

— Ну-ну, расскажите!

— Рассказывать особенно нечего. Вспомнил молодость, провожал одну барышню… через линию фронта.

— Какую барышню? — почему-то холодея, спросил Серегин.

— Так из себя ничего, — шутливо продолжал Донцов, — чернявенькая и ростом хороша…

— А кто же она такая? — стараясь не выдать волнения, спросил Серегин.

— Одета в гражданское. Я так понял — разведчица-партизанка она. Только работает не как мы, грешные, поблизости и гуртом, а поглубже и в одиночку.

Серегин провел языком по пересохшим губам и уже собирался было задать еще вопрос, но Донцов опередил его.

— И скажите, товарищ старший лейтенант, — с искренним восхищением произнес он, — какие ж бывают девки отчаянные! Был момент, попали мы с ней в такой переплет, что у меня аж озноб по спине прошел, а она хоть бы бровью повела. Я ей потом сказал: «Ну, ты, Наталья, настоящий казак в юбке». Она только смеется.

— Наталья? — удивленно спросил Серегин.

— Наталья, — подтвердил Донцов.

Наступила долгая пауза.

— Ну, до свиданья, товарищ старший лейтенант. Приезжайте к нам.

Донцов осторожно пожал своей Медвежьей лапой руку корреспондента.

Посещение штаба оказалось неудачным. Подполковник Захаров уехал куда-то. Огорченный, ничего не узнав о Галине, Серегин вернулся к ожидавшему его Тараненко. Здесь же они встретили одного знакомого майора из санотдела, который, узнав, что они хотят попасть в Горячий Ключ, скептически заметил:

— Не знаю, как вы туда доберетесь. Дорога от Семигорского до Горячего Ключа на протяжении десяти километров минирована в пять слоев.

Корреспонденты изумились, но решения своего не изменили.

Уже в темноте Серегин и Тараненко пришли в село, стоявшее еще недавно на самой линии фронта. Очутившись на безлюдных, изрытых воронками улицах, вдоль которых чернели развалины, корреспонденты усомнились, удастся ли им найти ночлег.

— Придется развести костер, да возле него и переспать, — сказал Тараненко после того, как они с полчаса пробродили по селу.