Наследник Шимилора
Шрифт:
4. Изумрудные Любовники
Итак, мы остались в Миллальфе на неделю. Все было, как обещал мне Денис: я ела и спала, как будто впрок. Вместе с сенсом Зилезаном я копалась в хозяйской коллекции рукописей. Увы, лишней пары очков в Миллальфе не нашлось, и глазами ученого пришлось стать мне. Вместе с принцем и миллальфскими солдатами я упражнялась в стрельбе и фехтовании или с Сэфом слонялась по улицам поселка, болтая о всякой чепухе. А вечерами сидела у камина в кресле-качалке, укутав ноги пледом и лис- гая какую-нибудь толстую книгу, причем обязательно с картинками. По первому зову служанка приносила мне подогретое
О чем я думала? Меньше всего о том, что нахожусь невесть где, в каком-то богом забытом селении, в самых диких краях чужого мира. Денис целыми днями торчал у постели раненой Нолколеды. А может, и ночами. Вот, что беспокоило меня больше всего...
Неисповедимы пути любви. Она рождается из жалости или ревности, из ненависти и любопытства... Бесполезно убеждать влюбленного, что во всем виноваты гормоны и ферменты, что причина его страданий — всего лишь химический процесс. Когда-то в студенческом прошлом я побывала в Москве, в доме 302/бис по Садовому кольцу. На лестнице, ведущей в булгаковскую квартиру № 50, посетители этого мистического места оставили множество надписей — цитаты из песен, стихов, собственные размышления. Одну надпись я запомнила: «Чтобы тысячи людей могли спокойно любить друг друга, сотни должны любить до исступления, а единицы — жертвовать собой...» И что странно, мне никогда не хотелось оказаться среди этих спокойных тысяч. Я втайне надеялась, что меня посетит именно такая любовь, ради которой можно жертвовать. Но время шло, романтическая юность осталась позади, и вот теперь я, весьма потрепанная жизнью, пыталась вновь убедить себя, что виной всему — химический процесс...
Впрочем, мои любовные проблемы меркли перед бурно развивавшейся историей Чаниной страсти.
Узнав, что за ее любимицей ухаживает говорящая собака, да еще из самого Вэллайда, хозяйка сменила гнев на милость. Чане разрешено было сторожить у крыльца свою пассию. Однако ветреная красавица оказалась менее падкой на столичный лоск — по крайней мере, так она старалась показать. Иногда за целый день преданного ожидания Чане удавалось лишь мельком увидеть ее кудрявую лапку. Но после того как мой пес выиграл бой с целой сворой назойливых ухажеров, сердце красавицы смягчилось. Она сбежала с крыльца, нежно облизывая несуществующие раны на теле рыжего героя. Оставалось надеяться, что это вмешательство в местный генофонд принесет пользу Лаверэлю.
На третий день пребывания в Миллальфе я созрела для того, чтобы навестить Нолколеду. Все наши обязательно заходили к ней хотя бы раз в день, а я не могла себя заставить. Это было неприлично и не по-товарищески, могло вызвать ненужные расспросы или, еще хуже, грустную, понимающую улыбку Дениса. Наконец я решилась.
Нолколеду поместили в доме свояченицы Физэля, в уютной комнатке на первом этаже. Фила, сестра Ротафы, сбивалась с ног, чтобы больная ни в чем не нуждалась, и уже привыкла к гостям, бесцеремонно топчущим ее чистые половики.
Немка полулежала на высоких подушках. На лице — скука, на постели — раскрытая книга, перевернутая вверх обложкой. Я постаралась улыбнуться как можно искренней:
— Привет! Как ты себя чувствуешь?
— Спасибо, хорошо, — сдержанно ответила Нолколеда. Потом церемонно указала мне на стул возле кровати.
— Ну как, ты продолжаешь заниматься на шпагах? — спросила она. — Надеюсь, ты не считаешь, что достигла совершенства? Учти, твои недавние победы — не больше чем случайность. Не стоит рассчитывать на такое везение в дальнейшем.
— Я занимаюсь, — кротко ответила я.
— Это хорошо, — зевнула женщина. — Со временем из тебя может выйти толк!
Ого!
— Ты могла бы позаниматься со мной, когда поправишься?
— Зачем тебе это надо? — немка пожала плечами и тут же сморщилась от боли. — Я начала учиться боевым приемам в пять лет. Тебе несколько больше. А навыки приобретаются лишь с годами, так что не жди, что я шепну тебе какой-то секрет, и ты станешь, как я. Впрочем, если ты хочешь, я научу тебя самому элементарному.
— Ну, как наше здоровье? — вдруг раздался бодрый голос, и на пороге появился Денис. В руках он держал поднос с едой для Нолколеды. Завидев меня, он смутился.
— Привет. Не помню, виделись ли сегодня.
— Вот, зашла навестить, — небрежно ответила я, поднимаясь. — Надеюсь, что твоими стараниями Нолколеда скоро поправится.
— Поблагодари еще раз своего пса, — бросила напоследок Нолколеда.
Мило улыбнувшись — от этой улыбки у меня свело скулы — я вышла из комнаты. Как это унизительно — быть третьим лишним! Абстрактно, издалека я могла переносить сближение Дениса и Нолколеды. Но видеть своими глазами, как он заботится о ней, было выше моих сил. Не следовало мне сюда приходить! Я начала считать в уме — когда-то это нехитрое средство здорово мне помогало, — и успела дойти до тридцати пяти, когда едва не столкнулась с Физэлем Ликуэном.
Хозяин Миллальфа прямо на улице ругался с приказчиком из зеленной лавки. Он ожесточенно тряс каким-то бумажным свитком перед носом бородатого норрантца. От резких движений полы его кафтана, небрежно наброшенного на плечи, разлетались в разные стороны.
— Да вы, любезный, сами проверьте, как следует! Вот третью строчку возьмите и проверьте. И уж будьте добры, побыстрее.
Приказчик взял документ и пошагал к магазину, бубня что-то себе под нос.
— Нет, ну вы подумайте, гарсин! — воскликнул Физэль, завидев меня. — Он же еще и недоволен! Вы не представляете, что они творят с деловыми бумагами. «Продано товару где-то на десять кувров» — это еще самые точные расчеты! И при этом, попробуй я обсчитайся хотя бы набус, когда буду выплачивать ему жалование! Эх, народ... Вы уже завтракали, гарсин? А то составили бы мне компанию. Здесь за углом — отличный трактир, там пекут такие пирожки...
Я с радостью приняла приглашение Физэля. Во-первых, я действительно с утра выпила только стакан молока. А во-вторых, мне нравилось наблюдать, как его прежний, давний, земной опыт сквозит сквозь реалии лаверэльской жизни. А может, просто приятно было услышать о Земле...
Нам подали целое блюдо горячих пирожков. Я попросила чай, Физэль взял себе стакан «Кислятины».
— Представьте себе, гарсин, я, историк, человек, максимально далекий от финансов, вынужден учить этих остолопов, как вести дела. Кто мог себе это представить каких-нибудь пятнадцать лет назад?
Я улыбнулась, разламывая первый пирожок. Какая-то ароматная зелень, зеленый лук... А какое тесто!
— Как вы оказались здесь, досточтимый Физэль? Если вы, конечно, не считаете разговоры об этом дурным тоном.
— Совершенно не считаю, — серьезно ответил Физэль. — Наоборот. Никому не советую забывать о прошлом. Глупо пытаться убедить себя, что ты родился и вырос в Лаверэле и никогда не видел таких вещей, как радиоприемник. Такой самообман совершенно ни к чему. Я, например, отлично помню, как, будучи еще Патриком О'Донованом, приехал учиться в Вермонт. Наверное, я стал бы неплохим историком... Я увлекался европейской древностью — кельты, друиды... Я сожалел о том, что не доживу до создания машины времени, был молод и романтичен. И в этот момент появились фраматы.