Наследник
Шрифт:
– Армяне есть везде, – проявил я глубокое знание мира. Правда, тут же немного убавил вескости, спасовал: – Должны быть.
– Что ты мне мозг кипятишь? Среди узбеков их точно нет. Мне ли не знать, если я сам доподлинный узбек?
– Может, лучше таджик? – облек я товарищеский совет в форму вопроса. Мне казалось, что во всех соседних дворах дворники из Таджикистана.
– Зачем людям врать? – отсек дворник подсказку в той же форме.
И завел шарманку про «По матери я кто?», о которой я сегодня уже вспоминал, забегая вперед. Таков уж характер утреннего валяния в постели: хочется так далеко забежать вперед, чтобы
Что характерно, «переродившись» в узбека, дворник напрочь перестал материться.
– Мы, узбеки, этого не любим, потому что все чувства забирают Аллах, президент и семья. А бесчувственная ругань – это стыдно, безыскусно и не по-мужски.
Как манифест по памяти зачитал. Правда, о каком президенте речь – не уточнил. Что ж, находчиво. О семье дворник упомянул впервые. Я задумался: не оттого ли так, что бог в его душе по-прежнему любил Троицу и Аллаха с президентом счел компанией недостаточной? Но это мои домыслы.
Добровольная смена герба, гимна и флага, вкупе с исчезновением перспектив роста престижа профессии, странным образом навлекла на свежеиспеченного узбека перебои с подругами. Раньше их, перебоев, в помине не было. Врать не буду, не скажу, что неиссякаем был ручеек женского внимания и ласки, привлеченный певческими страданиями про пущу. Однако и не мелел он досуха. Этот факт любой подтвердит, кто поздними вечерами проходил мимо «мастерской». Не стена отгораживает мастерскую от тамбура в подъезде, а перегородка. Ну да, надо ухом к ней припасть… Так не из любопытства же, просто качнуло.
Неясные причуды азиатской души – славянином был мне дворник понятнее – подтолкнули его разделить со мной грусть об утрате былой привлекательности для дам. Поводы, ранее сводившие нас, не обещали такой интимности, но отказывать в дружелюбии я не стал: любопытно же!
Дворник долго мял в руках замызганную тюбетейку. Словно тесто на лепешки готовил, или что там у них вместо хлеба. Кстати, в происхождении головного убора я не сомневался. «Доподлинная» узбекская. Еще бы! Ее у «Зямы-хлопковода» с третьего этажа выпросили. А тот по чистому совпадению и, надо полагать, оболганным завистниками и конкурентами пять лет отсидел в Самарканде, так что прекрасно разбирался в национальных костюмах и вообще в этнографии. Ограниченно, конечно. Вряд ли способен был различать черкески по цвету и газырям.
– Недопонимаю, старик… – наконец сложились слова у дворника. – Ну чем для баб узбек хуже белоруса? Я ведь по-прежнему про пущу могу затянуть, правда, с акцентом. Пересилю себя, спою про чужое. Еще говорят, что карьера кислая, никакой карьеры. И пеняют, лахудры, что в бухгалтеры обещал выбиться. Зачем им, спрашивается, бухгалтер? Бабская ведь профессия. К тому же чужие деньги считать никаких нервов не хватит. А ломик… – первейший инструмент для дворника, ну да – зимой… – так он со времен Античности как есть символ мужественности! Взять хотя бы этого… Давида, который Голиафа уделал.
– Ломик – это символ того, что лед вместе с асфальтом долбят, – откликнулся я не очень литературно, но был понят.
– Я тебе про статую толкую, а ты – лед… Что за люди в вашей Москве?! С виду вроде столица, а приглядишься – кишлак. Давид! Античность, неуч…
Дворник оценил меня взглядом – в курсе ли я вообще,
Я мысленно представил себе Флоренцию, площадь Синьории, статую Давида великих трудов Микеланджело. Точнее, ее мраморного двойника, моложе оригинала лет на четыреста. Оригинал сильно пострадал от людских войн и баталий небесных – гроз, но всего обиднее – от косоруких реставраторов. Сразу признаюсь, что в попытках органично пристроить к фигуре ломик мое воображение спасовало. Не сдюжило нахамить пошлостью гениальности. Придавил величайший творец неподъемным авторитетом мой фантазийный задор. Впрочем, мужественность библейского юноши-героя и без сторонней изобретательности была очевидна.
От бесплодных дискуссий с дворником я отказался. Вместо этого блеснул эрудицией, а-ля «против вашего ломика – наш ломик». Рассказал чудаку про двойника статуи, про людское варварство. Вскользь замысловато для неразвитого ума посетовал, что к месту, выбранному для мраморного Давида самим Микеланджело, статую перемещал величайший кудесник Леонардо да Винчи. А вот копию – неведомо кто. Потому что даже гении не живут так долго. Четыреста лет, кручинился я, понадобилось оттрубить человечеству, чтобы непостижимое величие изобретательской мысли стало доступно… – да кому хочешь!
– Это, черт возьми, что такое: комплимент или упрек? – нацелил я непраздный вопрос в приоткрытый от обалдения рот дворника. Хотя надо было бы в уши. Сам себе и ответил:
– Ни то, ни другое. Это – разочарование. Чудеса, вызывавшие замирание духа, стали обыкновенным ремеслом. Ну еще темой вечернего трепа под дешевое красное и непременное почесывание пуза:
«Ты хоть знаешь, мать, что я сегодня перевозил? Ну этого… Статую… Там еще фотографировали из всех газет… Завтра увидишь».
– Неведомый преемник Леонардо. Фарс! – вынес я строгий вердикт.
На последнее театрально вознесенное слово болезненно среагировал случайный прохожий. Мужчина резко обернулся, вскинул щитом портфель и принялся дико озираться. Я не сразу сообразил, что он ищет глазами натравленную на него собаку.
Еще я доверился дворнику с мыслью, что статуи, подобно как и люди, наделены несчастной способностью наследовать неудачи. Все тому же Давиду, уже скопированному, так же сильно не везло на людей, как и оригиналу. Один чокнутый итальянец молотком отбил у Давида средний палец на левой ноге. Пришлось делать новый. И, наверное, еще парочку про запас. Ведь известно, что у неуравновешенных людей чужие средние пальцы, даже на ногах – больные же люди! – вызывают приступ агрессии. Судя по сошедшимся на переносице бровям, мой молчаливый слушатель ухом почувствовал «притянутость» только что отзвучавшего суждения к теме вандализма, вообще к мраморному пальцу такой же ноги.
«Ничего страшного, бывает, что плохо срастается, но это не перелом – трещина, пустяк…» – мысленно отмахнулся я от случайного недочета. Зато мне пришло в голову, что будь у Давида ломик, приложил бы он психа по дурной башке… и остался бы с пальцем. Под впечатлением от подуманного я немного рассеянно кивнул дворнику:
– Вот так. И не Античность, а Возрождение.
Последнее уточнение было ни к чему. В конце концов, образ Давида с ржавым ломом наперевес стоил любых исторических неточностей.