Наследство

Гайворонская Елена Михайловна

Распахнув шкаф, Нина поняла, что ей совершенно нечего надеть. Она не собиралась задерживаться здесь так надолго, поэтому привезла только летние вещи. После докупила куртку, пару свитеров, ботинки. И все. В этом не заявишься в ресторан. Разве только в «Макдоналдс». Может, ну его к черту? В конце концов, жратву и в бунгало можно заказать. Какая разница, где сидеть? Решено, она позвонит и предложит Владимиру отказаться от ресторанных затей. Нет, позвонить – слишком уж официально. Зайдет сама. Здесь два шага. Даже любопытно: она ни разу не была у него. Посмотрит, как живут архитекторы.

– Привет, не ждал?

Конечно, не ждал.

Только половина восьмого. В незастегнутой рубашке он отступил внутрь, пробормотав: «Входи».

– Что-нибудь изменилось?

Отчего-то смущаясь, она скороговоркой поведала про свои одежные проблемы, предложив альтернативу в бунгало.

– Если, конечно, хочешь.

– Так даже лучше. Проходи, я быстро приберусь. У меня беспорядок. Извини, я не ожидал…

– Не напрягайся – все свои.

Кругом и вправду царил бардак, всюду валялось все, что только могло валяться, от носков до карандашей. Владимир сгребал все, что попадалось под руку, и засовывал в платяной шкаф.

– Оставь, – запротестовала Нина. – Ой, что это?

Девушка осеклась, обомлела, подавшись вперед. На нее смотрела вторая Нина. Не из зеркала. С одинокого берега, залитого светом луны… Рисунок, сделанный пастелью, не был закончен, и оттого плечи, руки, одежда носили размытые очертания, словно отражение сна наяву. Но лицо было отчетливым, живым. Нина сделала шаг назад, вглядываясь в себя. В неразгаданное выражение тонкой, неизъяснимой печали глаз, нежности полураскрытых губ, легком наклоне головы… Так смотрела бы Надежда. Нина не могла смотреть так.

– Нравится? – тихо спросил за спиной Владимир.

– Ты давно это рисуешь?

– С первого дня.

– Я здесь не такая…

– Как раз здесь ты такая, какая есть, – мягко возразил Владимир. Его ладони легли на Нинины плечи. Горячие ладони. От них исходил пульсирующий зной. Такой, что делалось невыносимо жарко, как в июльский полдень. И перехватывало дыхание от невозможности сделать глоток живительной влаги. —

Я знаю веселые сказки таинственных странПро черную деву, про страсть молодого вождя,Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя… [11]

11

Н. Гумилев. «Жираф».

– Гумилев… Он нравился Надежде.

– А тебе, значит, нет?

– Мне тоже, – вздохнув, призналась Нина. —

Милый мальчик, ты так весел, так светла твояулыбка.Не проси об этом счастье, отравляющем миры… [12]

– Знаешь, что я подумал, когда увидел тебя впервые в аэропорту? – Он перешел на полушепот.

– Что у меня красивое нижнее белье. – Она хотела рассмеяться, но не смогла.

12

Н. Гумилев. «Волшебная скрипка».

– Нет,

то было после. А я увидел тебя немного раньше. Даже прежде, чем ты достала табличку с моей фамилией. Потому что я прилетел другим рейсом, немного раньше, и около часа слонялся вокруг. Все суетились, спешили кто куда. А потом я увидел тебя… Ты просто вышла из машины. Просто сняла шляпку, бросила на заднее сиденье. И вся эта суета не имела для тебя никакого значения. Ты была вне ее, сама по себе. Не играла, не волновалась, не старалась «выглядеть». Ты просто была. И тогда я подумал, что в жизни не видел более восхитительной девушки, и что вряд ли увижу когда-нибудь, и что конечно же она никогда об этом не узнает, потому что я не подойду и не скажу ей об этом… И возможно, буду жалеть о том всю жизнь… А потом ты подняла табличку с моей фамилией…

Его пальцы осторожно, словно боясь обжечь или обжечься, перебирали волосы на ее затылке. Просто перебирали волосы, просеивали, точно муку. И только. Нина не могла понять, отчего это безобидное движение заставляет подгибаться ее колени, а ее саму – балансировать, держа равновесие, чтобы не упасть, словно все происходило на палубе маленького и зыбкого суденышка в предштормовом открытом море.

– Почему ты раньше не говорил?

– Ты бы ответила, что я подлизываюсь к работодателю.

– Наверно, ты прав. Иногда я бываю невыносима. Приношу извинения, милый мальчик.

Она повернулась, приподнялась на мыски, чтобы дружески чмокнуть его в щеку, но обожглась о подставленные губы, внезапно осознав, что не сумеет от них оторваться, не осушив их влагу до дна и не отдав взамен свою. Что именно так и сбываются самые летящие сны. Сны, в которых нет места боли и страху, а лишь блаженство – такое невыносимо сладостное, неземное, нестерпимое, что не хочется просыпаться вовсе…

– Не уходи, останься…

Он поцеловал ее висок. Ее никто никогда не целовал столько. И она тоже. Она не любила этого. Поцелуи – для подростков, которые боятся секса. Пустая трата времени. То есть она, конечно, могла поцеловать кого-то, если этот кто-то очень хотел, но без особого рвения. Раньше. И еще она никогда не кричала. Прежде – никогда. Это казалось ей унизительным. Зачем? Чтобы все слышали, как тебя трахают? Нет, она никогда не кричала. Раньше. Почему же теперь она вдруг ненадолго, но сошла с ума? И именно с ним, с человеком, который был ей безразличен, вообще не в ее вкусе? И почему ей хочется раствориться в этом безумии снова и снова?!

Господи…

– Пожалуйста, не уходи, останься.

– Не могу. – Она нырнула в свитер как в спасательный жилет. – Я привыкла спать одна.

– Кто-то говорил, что нужно избавляться от стереотипов.

– Я не уверена, что хочу избавляться от них. По крайней мере, сейчас.

– А потом?

– Что – потом?

– Потом ты сможешь остаться?

– Потом – суп с котом.

Он снова обнял ее, и она почувствовала, как силы, с которыми она собралась, снова начинают медленно, но верно покидать ее.

– Прошу, поедем со мной. Всего несколько дней…

– Не говори глупостей. Ты знаешь, что я не могу.

– Нет, не знаю. Почему не можешь?

– Не могу, и все, – отчаянно проговорила Нина. – Отпусти меня…

– Нет, – прошептал он, заглядывая ей в лицо. Его глаза были темными, как страсть. – Мне нужна не одна ночь. Я хочу, чтобы мы были вместе. Всегда. И я готов подождать.

– Подождать – чего? – Резким движением она высвободилась из огненного кольца его рук.

– Когда ты поймешь, что можешь быть счастлива со мной.