Натали
Шрифт:
– Yes, yes… – немного оживился он и куда-то убежал, а вернулся уже с большим англо-французским словарем.
«Я ваш друг, – писала ему Наталия, с трудом вспоминая английские слова и без конца заглядывая в словарик. – Как звали друга Эдит?»
«Седрик Беар».
«Спасибо».
«Вы из полиции?» – спросил Пьер.
«Нет».
«Вы пьете виски?»
«Иногда».
«Вас как зовут?»
«Наталия».
«Вы знали мою сестру?»
Пьер налил виски в стаканы, принес яблоки и несколько холодных бутербродов с ветчиной.
Они переговаривались до ночи. Обменивались,
Пьер постелил ей в спальне, а сам ушел спать в другую комнату.
Седрик Беар и Эдит Барт были любовниками. Что и требовалось доказать. Неужели только для этого ей потребовалось проделать такой путь?
Если нашли голову или головы в Сене, значит, где-то должны быть и тела. Но где?
Она лежала с широко раскрытыми глазами и размышляла, рассматривая движущиеся тени на высоком потолке.
Итак. Вечеринка у Байе. Анна Барт вместе с Наталией приезжает туда и не подозревает о том, что в соседнем доме, отданном в распоряжение Байе, но принадлежавшем брату Эдит, Пьеру, находится ее муж, Седрик. Но не один. Зачем было ему уединяться одному? Он с женщиной. У женщины черное белье.
И навряд ли они занимались любовью в винном погребе. Значит, тот человек, который их застал наверху, предположим, в спальне, убив их выстрелами из бесшумного пистолета в голову, перетащил трупы в погреб и отрезал головы. Затем положил эти головы в полиэтиленовый пакет, а вместо голов приставил к туловищам кочаны капусты… А головы отвез в багажнике машины и выбросил в Сену.
То, что убийца страдает психическим заболеванием, причем не важно, в какой степени, очевидно. Поскольку ни один здравомыслящий человек не станет утруждать себя расчленением трупа после того, как он убьет свою жертву. К чему эти странности? Убил и убил.
Теперь что касается причины убийства. Раз убивают парочку в постели, значит, это ревность. Ревность вообще является одной из самых распространенных причин преступления. Это очень сильное чувство, замешенное и на чувстве собственности, и самолюбии, и, конечно, на любви.
Кто мог ревновать Эдит? Мужчина, который любил ее.
Кто мог ревновать Седрика? Женщина, которая любила его.
Кроме Седрика, были ли у Эдит любовники или друзья, с которыми она прежде была близка?
Эти вопросы она задавала Пьеру и на все получала отрицательные ответы.
Когда же он спросил ее, зачем она приехала, ей пришлось ответить, что она ведет частное расследование и очень скоро сможет сказать ему, кто убийца его сестры. Для пущей убедительности она показала ему свое липовое удостоверение помощника следователя, на русском языке, разумеется, но на удостоверении была фотография, где Наталия была в военной форме (одолженной у Логинова специально для этого случая), и это, конечно, не могло не произвести впечатления на такого тонкого человека, каким ей показался этот художник.
Полотна, которыми были завешаны стены мастерской, были необычны. В них чувствовалась глубина, но в то же время как бы полностью отсутствовал привычный глазу обывателя чисто визуальный ряд: форма,
«Вернемся к женщине, которая могла ревновать Седрика. Анна?»
Значит, она напоила Наталию и, выбрав удобный для нее момент, вышла из дома Байе, перешла улицу и вошла в дом Барта, где и застала в постели своего горячо любимого мужа и Эдит…
Анна?
А потом она отвезла ее в гостиницу. Наталия попыталась вспомнить лицо Анны под конец вечеринки. Но это было невозможно: слишком вкусное оказалось вино…
А где Анна, если это была, конечно, она, взяла капусту?
Она встала и на цыпочках вышла из спальни, пересекла холл и вошла в мастерскую. Здесь было все синее от ночи. Голубовато-лиловые тени скользили по стенам, освещая мерцающие фигуры…
Она включила свет и до ломоты в глазах начала всматриваться в картины. Что на них было изображено? Что хотел сказать художник, изображая лежащую ничком на полу женщину с раздутым животом и хохочущим в нем ребенком? Да и женщина ли это?
Она слегка приподняла низ картины, повернула таким образом, чтобы можно было рассмотреть обратную сторону холста, и была поражена, увидев написанное черной густой краской слово: «Edith».
И тогда она стала искать мужчину, Седрика. И нашла, только в перевернутом виде, при галстуке, но без головы…
Неужели Пьер видел их?
Но была ли голова у Эдит?
Не голова, а какой-то отросток, похожий… похожий на что?
На миниатюрный кочан капусты?
Она вернулась в постель и закрыла глаза. Как много ей еще предстояло понять.
В Париж она вернулась вместе с Пьером. И хотя они были знакомы всего несколько часов, она чувствовала себя с ним легко и, главное, в какой-то мере защищенной.
Когда утром после завтрака, еще в Лозанне, она спросила его, почему в животе Эдит ребенок (она показала пальцем в то место, где действительно был изображен стилизованный зародыш с улыбкой на лице), он признался в том, что знал, что Эдит была беременна… И когда Наталия, попросив у него фломастеры, нарисовала на листе схематичные трупы, лежащие возле винных стеллажей, и кочаны капусты и спросила у Пьера, видел ли он все это, то по его глазам она поняла, что да, он все видел и, больше того, он закопал трупы в саду. Но это она поняла, конечно, уже не по взгляду, а по рисунку, который он нарисовал за одну минуту, крестом пометив дом Байе, далее, за дорогой, собственный дом, несколько деревьев, и кружком обвел то место, куда закопал трупы…
– Анна? – спросила она.
Но он только развел руками. Он много говорил, жестикулируя и то и дело повторяя имена Анна, Эдит, Седрик, – но она его не понимала. Разве что по выражению его лица можно было догадаться, что он не верит в то, что это могла сделать Анна, ведь она любила своего мужа, да к тому же еще отрезать голову… Да и про капусту он говорил с недоумением: разве можно было как-то объяснить эти кочаны? Если только символично дать определение умственным способностям жертв? Вот, мол, какие они бестолковые, как кочаны капусты?