Не мир принес
Шрифт:
— Я не силен по части драгоценных камней.
— Да, но это не так важно. Так вот, этот перстень необычный, он переходит в семье от отца к сыну еще со времен моего прапрадеда. Это из приданого его невесты, той самой русской княжны. Есть легенда, что камень этот, помимо прочего, защищает к тому же от волков и от оборотней. И если верить моему прадеду, именно этот перстень спас их однажды, когда они заблудились в степи во время разыгравшейся не на шутку метели. Вы спросите, какое отношение это имеет к фильму?
— Я уже догадываюсь…
— И совершенно правильно делаете. Староста того самого поселка,
— Кто, староста?
— Нет, волк. Огромный волк-оборотень. Я видел его, ясно видел в ярком свете луны, сжимая в руках охотничий карабин. Маша смеялась, называла меня… как это по-русски, «писун»?
— Ссыкун.
— Вот-вот, «ссыкун», но я не обижался, я понимал, что вижу оборотня, настоящего сибирского оборотня. Перед самым отъездом я снял перстень и пошел к нему в управу. Он не стал отпираться, он признался, что оборотень, признался, что сгорает от страсти к моей жене…
— Вы так просто об этом говорите…
— Да? Но тогда это показалось мне естественным. Я предложил ему сделку, он поедет со мной в Штаты, снимется в моем фильме, а я позволю ему иногда видеть Марию.
— Вы понимали, чем рисковали?
— Это бизнес, молодой человек. Просто бизнес. Мои дела тогда шли плохо, поэтому и пришлось судиться с вашим кинопрокатом. И если уж совсем откровенно — режиссер из меня совсем посредственный, но… Но я угадал с главным героем, и этот фильм сделал меня знаменитым…
— Что? Вы сняли в фильме настоящего оборотня?
— Да…
— А эти жертвы, кровь, трупы?
— Успокойтесь, все это голливудские штучки — я вполне добропорядочный и законопослушный американец. А вот что касается оборотня, то он играл вполне искренне. Помните, когда он гонится по шоссе за машиной? Догадываетесь, кто в ней сидел?
— А что Мария?
— Она даже не догадывалась, что идет съемка, она сидела рядом со мной на пассажирском кресле и притоптывала ножкой в такт музыке из автомобильных колонок. А я смотрел в зеркальце заднего вида и молился, чтобы оператор не наложил в штаны и не прекратил съемку. Он выдержал, правда, потом долго лечился в психушке, очень дорогой психушке.
— Он, этот зверь, снимался во всех ваших остальных фильмах?
— Да, почти.
— Что значит почти?
— Во время третьего фильма я его пристрелил.
— Что???
— Пристрелил, когда застал его с Марией.
— Вы — сумасшедший!
— Да, наверное. Помните ту сцену, где зверь насилует молодую девушку у бассейна?
— Это… это была ваша жена?
— Да, это была Мария.
— Вы… вы отдали ее на растерзание оборотню ради своего долбаного фильма?
— Нет, это было бы слишком просто. Я ведь любил Марию, как говорится, лебединая песня, любил, несмотря на ее постоянные измены, несмотря на то что ей от меня нужны были только деньги. От нее я требовал лишь одного, чтобы она никогда не снимала с пальца этого перстня. Но она меня не послушалась, у нее была такая дурная привычка, снимать с себя
— Он выследил ее?
— Скорее всего она сама его пригласила в дом. Я замечал, что ей нравился этот красивый русский из съемочной группы, мне пришлось оформить его осветителем. Еще бы, он так на нее смотрел!
— Послушайте, не считайте меня за идиота. Я могу отличить профессиональную съемку от того, что пишется на камеру слежения.
— А кто сказал про камеру слежения? Мой двор, как и весь дом, давно превращен в самую современную студию. Вы знаете, Борис, она любила заниматься любовью при ярком свете и записывать все на камеру. Может быть, хотела мне досадить, может, просто нравилось, но у меня штук пять кассет, где она трахалась с разными мужчинами, белыми, черными, азиатами, однажды эта сучка соблазнила даже иудейского раввина с пейсами.
— У вас были странные семейные отношения.
— Согласен, но я любил Марию. Можете верить, можете — нет. Я сразу забеспокоился, когда не увидел Алексея на съемочной площадке и когда Мария не подняла трубки телефона дома. Я бросился в машину, но опоздал, он уже разорвал ее своим огромным… В общем, вы понимаете, мне оставалось только пристрелить его, когда он, весь обрызганный кровью, бросился на меня…
— А карабин вы всегда возите с собой в машине. Так, на всякий случай.
— О Господи, в России такие проницательные менты, что же у вас до сих пор так высока преступность?
— Ладно, оставим вашу личную жизнь в покое. Вы приехали, чтобы еще раз глянуть на оборотня? Вы задумали новый фильм и ищете исполнителя главной роли? Или ваша новая жена тоже любит трахаться с неграми перед камерой, а потом подсовывает вам кассеты?
— А вы жестоки, хоть в мире и болтают о загадочной русской душе. Я вдовец, и уже до конца, можете не сомневаться. Я приехал, чтобы помочь вам и той девушке, что стала предметом страсти оборотня.
— К сожалению, вы опоздали, помощь уже не требуется, оборотень мертв.
— Вы уверены? А вы знаете, что после смерти Алексея там, в Лос-Анджелесе, появился «пляжный маньяк»? Двенадцать красивых женщин за три месяца, все жертвы убиты во время полнолуния, все изнасилованы и изуродованы.
— Вы считаете, что оборотень мог остаться в живых?
— Я боюсь, что это заразно…
— И он…
— Оборотень редко меняет объект страсти. Я боюсь, что вашей Галине по-прежнему угрожает опасность…
Он странно смотрелся, этот американский поляк в дорогущем клубном пиджаке, с тросточкой, с платком на шее на дворе обычного русского дома с резным крылечком. Ранняя весна в русской глубинке — отнюдь не лучшее время, уже нет той загадочной прелести русской зимы, а до райских майских денечков еще далековато. Раскисший снег, пробивающиеся из-под него бугорки скользкой глины, оттаявший мусор. В общем, на фоне всего этого Домбровский выглядел инопланетянином.