Не отпускай меня...
Шрифт:
20
Спустя две недели
— А как доехать до села Березники? — спросила я в вокзальной справочной.
— Покупаете билет на электричку и едете, — ответила диспетчер таким тоном, словно я спрашивала несусветную глупость. И посмотрела на меня так же — как на дурочку.
— А когда электричка будет?
— Сегодня уже была. Только завтра. В девять двадцать.
Очень удачное расписание. Папа как раз уедет на работу и Алису заберет в школу. А я останусь
Нет, я на самом деле слегла. Сразу же после Нового года. Все каникулы провела в постели. Но сейчас стало полегче, только под вечер еще температура немного поднимается. Ну и слабость небольшая осталась. Но это ерунда, все равно поеду. Я должна проведать его маму. И я же не успокоюсь, пока не съезжу. Я себя знаю.
После вылазки на вокзал у меня опять поднялась температура. Алиса, вернувшись из школы, первым делом проверила градусник и сразу взяла меня в оборот. Уложила в кровать, заставила проглотить таблетку, натерла меня какой-то ядерной мазью.
— Вот тебе чай с лимоном и медом, пей, пока горячий. А хочешь, я тебе почитаю?
— Хочу.
Алиса устроилась с ногами в кресло и стала читать вслух повесть «Вам и не снилось» Щербаковой. Она хорошо читала, выразительно, в лицах, и книгу эту я люблю, но все равно меня сморило. Зато ночью, наоборот, металась в постели, мучилась, давилась беззвучными рыданиями. Смогу ли я вообще когда-нибудь нормально жить, зная, что из-за моего вмешательства погиб он…
До самого утра я так и не заснула. Не вставая с кровати, слышала, как у Алисы в комнате прозвенел будильник, как она собиралась в школу, как внизу ходил отец, как позже оба уехали. Только тогда я поднялась и в темпе засобиралась. А через два часа я уже ехала в электричке, полупустой и выстуженной.
Я не знала точного адреса его матери. Но, по моим представлениям, в селах не так уж много жителей и все они друг с другом знакомы. Надеюсь, кто-нибудь да подскажет, где ее найти.
Ехать было страшно. Особенно одной. И особенно тайком. Но папа о моем поступке знать не должен. Мне стыдно, что приходится действовать у него за спиной, но у меня нет выбора. Он бы меня просто не пустил.
Алису втягивать я тоже не хотела, поэтому ни о чем ей не сказала. Вот с Аськой можно было бы поехать, но она меня ненавидит как самого лютого врага.
Третьего января она приходила к нам домой. Хотя точнее будет — ворвалась. И устроила жуткую истерику. Громила посуду, орала, проклинала нас с отцом. Норовила подняться ко мне — я тогда еще лежала в полубреду, но папа ее не пустил. Как сквозь туман я слышала ее крики: «Эй ты, трусливая тварь! Что, спряталась? Боишься на глаза мне показаться? И правильно. Бойся! Я все равно до тебя доберусь! Ты — убийца! И ты тоже! Вы
Потом отец ее вытолкал. А Алиса снова вызывала скорую.
В начале двенадцатого электричка остановилась на станции Березники. Я вышла и сразу угодила в сугроб выше колена. Еле выбралась на дорогу. В сапоги набился снег и неприятно холодил ноги.
Я зашла в привокзальный магазинчик. К счастью, кроме сонной продавщицы там никого не оказалось. При людях мне было бы неловко ее расспрашивать. Я и наедине-то не сразу отважилась.
— Извините, вы не подскажете, где дом Гараниных? Алексея Гаранина и его мамы…
Продавщица смерила меня оценивающим взглядом.
— А тебе зачем? Ты вообще кто такая?
Я занервничала еще больше: что ей сказать? Что?
— Я… я его подруга, — стремительно краснея, соврала я. И отвела глаза, не выдержав ее взгляда.
Сейчас она мне скажет: «Какая ты подруга?» и прогонит. Но она спросила:
— Оттуда?
Я не поняла, про что она, но кивнула.
— Надежда, Лешкина мать, вроде, что-то говорила или я путаю с кем-то другим… Но ты молодец, что приехала. Плохо ей сейчас очень. Не знаю, как она держится, бедная. Такое горе…
Я снова кивнула, чувствуя себя лживой сволочью.
— А дом их рядом с почтой. Луговая, шесть. Сейчас выйдешь, повернешь направо и иди, иди до самого конца улицы, потом снова — направо и… налево, — женщина прикидывала в уме, как идти, и сама крутилась на месте, поворачиваясь то направо, то налево. — До водонапорной башни. Снова направо, еще немного пройдешь и там будет сначала двухэтажка, а затем — почта. Синий такой дом. Увидишь. А напротив — как раз их, Гараниных. Можешь не стучать, сразу заходи, она почти не встает. Собак у них нет.
— Спасибо, — поблагодарила я. — А что можно ей купить, не подскажете? Может, ей что-то надо?
— В каком смысле? Из продуктов, что ли?
21
Весь следующий месяц я ездила в Березники. Сначала пару раз в неделю. Потом — всё чаще. Ездила втайне от отца. Но Алисе я все же призналась. Она приходила из школы раньше, чем я успевала вернуться. А врать еще и ей не хотелось.
К счастью, она меня поняла, поддержала и поклялась: папе — ни слова!
Он ни о чем не подозревал. Думал, я все дни провожу дома, потихоньку прихожу в себя, восстанавливаю силы после болезни. На позапрошлой неделе у меня началась практика. Но папа неожиданно сказал: «Практика подождет. Окрепни сначала, отдохни хорошенько. Успеешь еще в наших бумагах закопаться».
Даже представить боюсь, что он сказал бы, узнай, чем я на самом деле занималась. Но не ездить я не могла.
Матери Алексея я возила продукты и кое-какие лекарства. Она страдала от запущенного артроза, потому и передвигалась еле-еле.