(Не)Падай
Шрифт:
– Нора, какого чёрта ты творишь?..
– И шприцы есть! – С наигранным восхищением и любопытством я сгребла их в охапку, однако остановилась. – Впрочем, а зачем они? Я могу взять твой. Тоже сойдёт.
Когда я резко наклонилась, чтобы подобрать с пола наполовину наполненный шприц Клода, Клод попытался схватить меня за плечи, но я одёрнула его руки. Его взгляд был поражённым, удивлённым и потерянным. Ещё бы, он никогда не видел меня такой. Я медленно и верно сходила с ума.
– Отдай, тебе это не нужно, – пытался вразумить меня Клод.
– О не-е-ет, – протянула я. – Это как раз именно то, что мне нужно.
И с этими словами иглой я примерилась
Клод выбил шприц из моих пальцев резким движением и всё же схватил меня за плечи, встряхнув.
– Ты приняла слишком много таблеток, тебе срочно нужно в больницу, Нора.
– Пошёл ты к чёрту, Клод! – с чувством выплюнула я. – Если сдохну, не забудь обо мне поплакать.
И я покинула комнату, громко хлопнув дверью.
Это была последняя капля.
Глава седьмая
Никогда не знаешь, куда заведёт тебя жизнь. Ты строишь планы, ставишь цели, мечтаешь – и в один момент тебя заворачивает на ту дорогу, ступив на которую, ты больше не видишь себя тем человеком, которым когда-то воображал себя. Я не говорю, что подобные моменты всегда исключительно плохи – наоборот, у многих «свернувших» наступают лучшие времена. Видимо, не в моём случае.
Я хотела стать узнаваемой художницей, жать руки великим творческим людям и быть признанной на общемировом уровне. Никто никогда не смеялся над моей целью, потому что я была настроена весьма и весьма решительно – это читалось в моих горящих глазах. Но пока что я не свернула на судьбоносную тропинку. Пока что я лежала на диване в доме Клода Гарднера и едва ли была способна мыслить.
Я внимала музыке. Странной, но чарующей музыке, которую где-то уже слышала и которая теперь зазвучала в моей голове совершенно новыми переливами. На какое-то время мелодия прекращалась, а затем, минут через пять, начиналась снова. Я откровенно зависла. Перед глазами я видела фантасмагорический потолок, а мыслями была целиком и полностью погружена в то пространство, которое неподвластно обычному человеческому уму – его не увидеть просто так, его не почувствовать просто так. Но я была в нём, и это одурманивало.
Клод сказал, что мне нужно обратиться в больницу, так как я проглотила сразу несколько таблеток, но я не чувствовала необходимости в какой-либо помощи. В тот момент мысли о смерти меня не пугали, а даже забавляли. И вообще, вдоволь наплакавшись на диване, сначала я подумала, что нужно забрать свои вещи и на сей раз уйти навсегда, однако стоило переждать утихающую во мне бурю, как сознание вдруг приятно помутилось, а тело стало мягким-мягким, ленивым, податливым. Мне было хорошо. Первые минуты я ругала себя за столь опрометчивый поступок в комнате Клода, а потом… Потом мне стало всё равно.
В таком состоянии я провела, кажется, пару часов, и никто не забрал меня на каталке, никто не нёс на руках в больницу, никто не лил мне на лицо ледяную воду, чтобы я оклемалась. Краем уха я слышала, как со второго этажа спустился Клод. Он постоял немного, видимо, не в силах найти нужные слова, и ушёл обратно. Понял, что лучше сейчас меня не трогать. Если мой рассудок оказался помутнён каким-то веществом, это не означало, что я обо всём забыла. Я до сих пор помнила, на почве чего случилась наша ссора, и почему мои психи довели меня до крайности. Да, это было импульсивно и спонтанно, но, поступив таким образом, я словно спроецировала поведение Клода перед ним самим в назидание. Чтобы он посмотрел, каково это – когда ты собственными глазами видишь, как родной тебе человек пихает
Клод окончательно пропал. От него осталась только оболочка, ведомая одним лишь желанием принять дозу. Он никогда не остановится. На самом деле страшно представить последствия сочетания хорошего гонорара и тяги к запрещённым веществам. Клод ни в чём не нуждался. Под рукой у него было всё необходимое, чтобы снова почувствовать себя унесённым куда-то в метафизические измерения собственного разума. Мне было интересно – он окажется на дне раньше, чем его перестанут приглашать в проекты из-за его неприемлемого публичного поведения, или всё же сперва станет отшельником киноиндустрии и только после этого окончательно сторчится? Я думала об этом, пока мне было не больно думать. Но вот сознание начинало потихоньку отходить. И это было паршиво.
На пару мгновений я задремала, а проснулась от приглушённого хлопка входной двери. Клод куда-то ушёл. Мне было уже всё равно.
Позади себя я нащупала свой телефон, вывалившийся из кармана штанов, и разблокировала экран. Семь пропущенных. По работе. Вот что за музыку я слышала, когда пребывала, так сказать, «под кайфом». Это был просто телефонный звонок.
Состояние горечи вновь вернулось ко мне, как будто и не проходило. Подумав, что сейчас не самое подходящее время отправляться к себе на квартиру, я кое-как поднялась на второй этаж и завалилась в постель. Спать вроде хотелось, но глаза не желали смыкаться. Они долго смотрели на стену безо всякой причины – такое было со мной впервые. Должно быть, со всей этой нервотрёпкой с Клодом у меня образовалась нехилая такая дистимия. Такими темпами и до депрессии недалеко.
Мне позвонила мама.
Разговаривать с кем-либо вообще я не горела желанием, но мы с мамой уже давно не болтали по телефону.
– Нора, родная, привет, – поздоровалась мама. – Как у тебя дела?
– Нормально, мам.
– А по голосу не скажешь. Что случилось?
От этой женщины ничего нельзя утаить.
– Да я… С другом немного поругалась. – Я нечаянно шмыгнула носом на этих словах. Совершенно случайно.
– Уж не с твоим ли Клодом? – Послушав пару секунд моё молчание, мама восприняла его как подтверждение. – На почве чего, расскажешь? Из-за того, что от него отказалась студия после скандального эпизода недавнего шоу?
Я тут же села на кровати.
– Что?..
– Ты не знала? Даже я в курсе. Я, видишь ли, слежу за тем, с кем так тесно общается моя дочь.
– То есть ты хочешь сказать, что его выгнали с последнего проекта? С трилогии?
– Судя по нескольким появившимся статьям в интернете – да. Нора, я хочу сказать тебе, – я удивилась тому, как мягко мама заговорила, – Клод ненормален и, очевидно, употребляет наркотики.
– Да уж, я догадалась, – буркнула я.
– Знаешь, что происходит с ним? Я тебе скажу наверняка. У твоего Клода всегда были слишком… специфические вид и поведение. Это было нормально, это было самовыражение, пока он не вышел за рамки, а за рамки он вышел из-за этой своей дури, или что он там употребляет. Наркотики меняют человека, раскрепощают. Раскрепощение превращается во вседозволенность, а вседозволенность опьяняет и стирает грани между «можно» и «нельзя». Это деморализация, Нора. Ты всё ещё защищаешь его?