Не плачьте о нас...
Шрифт:
Вскоре в кузове все стихало, и машина увозила свои жертвы за город, в сторону Провала. Душегубки работали в строго определенные часы — перед закатом солнца. Так что установить время их возвращения в город было нетрудно. И ездили они всегда одной и той же дорогой — по улице Власова, куда выходили вторые ворота гестапо…
С тех пор как прибыли машины, ребята ломали голову: каким образом уничтожить их или хотя бы вывести из строя? Помог случай. Однажды Юра Бондаревский, Витька Дурнев и Колотилин забрались в немецкий
— Наверно, с патронами, — решил Дурнев, но Юра остановил его:
— Ты не спеши. А вдруг станем ковыряться и взлетим вместе с домом. Давай покажем их Качерьянцу. Он в технике побольше нашего соображает.
И Юрина осторожность спасла ребятам жизнь. Когда Качерьянц пришел на чердак и взглянул на «коробки», он ахнул:
— Противотанковые мины?!
Витька Дурнев побледнел.
— Вот так-то, Шагораш, торопыга! — сказал ему Бондаревский. «Шагорашем» друзья прозвали его не зря. Витька смерть как не любил долго раздумывать. Всегдашней его присказкой была военная команда: «Шагом арш», «Шагораш!», и никаких гвоздей!
— А ты знаешь, как управляться с этими штуками? — спросил Качерьянца Колотилин.
— В военном кружке проходили. И мины, и оружие, и радиодело. А что вы, собственно, задумали?
— Взорвем душегубки! — И Бондаревский рассказал, что известны время и обратный маршрут «газвагенов».
Сделав свое страшное дело, машины возвращались обычно в сумерках, после комендантского часа. Это облегчало задачу. Во всяком случае, лишних глаз не будет, хотя в любой миг можно нарваться на автоматную очередь патруля. Но, как говорят, волков бояться, в лес не ходить.
О предстоящей операции Юра предупредил мать.
— Я пойду тоже, — сказала она.
Дозорные посты они распределили заранее. Место для взрыва выбрали поглуше, поближе к переулкам, где на худой конец можно будет укрыться. Закладывать мины было поручено двум Юрам — Качерьянцу и Бондаревскому. На случай опасности оба они были вооружены пистолетами. И еще у Качерьянца в кармане лежала немецкая граната с длинной деревянной ручкой.
В назначенное время все разошлись по своим местам. Наступал комендантский час, и всюду было безлюдно. Даже собаки, которых не успели еще пристрелить фашисты, не подавали голоса, словно знали, чем это им грозит.
Улица Власова была тут немощеной, и это облегчало дело. Работая саперной лопатой, Бондаревский выкопал три ямки — две в полутора метрах друг от друга и одну позади.
— Они обычно едут впритык, — объяснил он Качерьянцу. — Затормозить не успеют.
— Ну, кажется, порядок, — сказал наконец Качерьянц, уложив мины и присыпав их землей. — А теперь давай бог ноги…
Ребятам до смерти хотелось своими глазами увидеть, как взлетят на воздух ненавистные машины, но Нина Елистратовна твердо сказала:
—
Сидя у Бондаревских, ребята напряженно вслушивались в вязкую тишину. Но слышно было только, как скрипит под окном старая акация.
И вдруг эту могильную немоту раскололи приглушенные расстоянием взрывы. Потом под окнами послышались треск мотоциклов и возбужденная немецкая речь.
А город молчал, словно все дома вымерли.
Наутро улица Власова была оцеплена, на перекрестках стояли фанерные щиты: «Проход воспрещен», «Ремонт дороги и канализации».
Жители, прочитав объявление, поворачивали назад, с трудом скрывая злорадные ухмылки.
— Это для дураков ремонт, — говорили потихоньку в городе. — Канализация! Хороша канализация, когда на Власовской все стекла повылетели.
Так закончили свое существование «газвагены». Полицай Волобуев перестал заводить пластинку со своим любимым гимном, но он ждал часа, когда вновь сможет истязать беззащитных людей и загонять их дубинкой в душегубку. А через несколько дней дождался своего смертного часа.
На барахолке
Через Диму Корабельникова Никитина договорилась о встрече с Федором на барахолке. Ровно в пол день она с хозяйственной сумкой в руке пришла на место. Народу было много. Да и немудрено: жизнь с каждым днем дорожала, и люди в обмен на продукты несли все, что представляло хоть какую-то ценность. Обменивали на кусок хлеба костюмы и платья, отрезы и зеркала, патефоны и ботинки.
Тут же прохаживался Волобуев. За плечом у него висела русская винтовка-трехлинейка.
Наконец Никитина увидела Федора. Черноволосый, плотный, среднего роста, с ямочкой на подбородке — так описал муж этого человека, когда уходил из города.
Никитина подошла к нему и негромко спросила:
— Курева не желаете, гражданин?
Федор внимательно посмотрел на нее.
«Глаза зеленоватые, нос чуть вздернут, — отметила она. — Все вроде сходится».
— Дорого небось, тетка? — поинтересовался он. — Табак-то хоть хороший?
— Довоенный. Трубочный.
Это был пароль. И Федор назвал отзыв:
— Ладно, давай поглядим. А то всучишь какой-нибудь травы.
Они отошли в сторонку, и Федор сказал:
— Ну, здравствуете, Екатерина Александровна. Рад познакомиться.
Они поспешили выбраться из толпы.
— Здесь, в сумке, — вполголоса говорила Никитина, — офицерский планшет с документами. Не знаю, насколько они важны. Добыли наши ребята. Тут же записаны номера машин и срисованы знаки. О взрыве душегубок вы, наверное, слышали?