Не погаси огонь...
Шрифт:
«От Ежего? День добрый. Входьте, сядайте, рассказывайте! Зоею, може пшиготуешь цось до едзеня?» Манеры молодого хозяина дома были сдержанны и изысканны. Радостные нотки звучали в голосе, обращенном к молодой женщине. «Счастливы», – не скрывая зависти, подумал Серго.
Недолгого разговора оказалось достаточно, чтобы убедиться: Ежи порекомендовал как раз того человека, который был нужен. И Юзеф, в свою очередь, без нажима, но настойчиво выверив самое важное для себя, тоже расположился к гостю. Да, оба они – убежденные социал-демократы. Не поддались качке, разболтавшей партийный корабль в тяжелых бурях последнего времени…
Теперь, уже на обратном пути из Парижа, Серго решил непременно навестить
Он вышел с вокзала, свернул налево, зашагал по выложенному плитками тротуару вдоль высокой железнодорожной насыпи. «Коллонтая, 6». Вот она, знакомая улица. Третий дом от угла. Голуби на карнизе, дверь с витым узором, запах брикетного угля в цодъезде. На лестничной площадке, в верхней фрамуге окошка, обращенного во внутренний двор, запомнившиеся красные, синие и желтые стекла… Поскрипывает деревянная узкая лестница.
Серго поднялся. Постучал в знакомую дверь.
– Ждал вас. День добрый.
Юзеф коротко пожал руку. Еще не разглядев его как следует в полумраке прихожей, Серго понял: что-то резко переменилось. А когда вышли на свет, не смог сдержать восклицания:
– Что случилось, бичо?
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: бобылье жилье.
– Что с Зосей?
– Зося в Варшаве. В тюрьме.
В комнате повисла тяжелая пауза. Так измениться всего за восемь месяцев, прошедших с их первой встречи!.. Юзеф тяжелыми шагами мерил комнату из угла в угол. Лицо осунулось, зеленое. В глазах усталость, боль и сухой жесткий блеск. Сейчас он особенно похож на Ярослава Домбровского, только выглядит намного старше коммунара.
– Сколько вам лет, Юзеф?
– Тридцать четыре. Ей – двадцать восемь… А сыну нет еще и месяца… Двадцать три дня. Он родился в тюремном лазарете. – Остановился у окна: – Мне передали: в камеру лазарета, где лежала жена, поместили уголовницу, которая убила своего ребенка. То ужасно! Так не делают звери!.. Тераз Зоею с хлопцем перевели из лазарета в тюрьму, опять в общую камеру к уголовникам.
Серго мог представить, что это такое.
– Ясь от дня рождения хворуе, его жизнь на волоске… Така мука!
Орджоникидзе подошел, положил руку на его ссутулившееся плечо.
– А если потребовать, чтобы отдали ребенка?
– Кто возьмет? Мачеха Зоей не может и не хочет. У подруги жены свой грудной, еле справляется… Другие родственники и друзья могли бы, но боятся: сын таки слабы, таки хворы… Мне взять? – Он сделал резкое движение рукой в сторону опустошенной квартиры. – Не смогу. Ему нужно грудное молоко. А моя праца!
– Может быть, ее скоро выпустят?
– Само мало, что ждет Зоею – Сибирь, вечное поселение.
Юзеф замолчал. Ушел куда-то далеко-далеко. Серго не смел сопровождать его в этом пути.
Наконец Юзеф оторвался от окна, сказал:
– Поговорим о наших справах. Наших делах.
– Я еду в Россию. По делу, о котором вам должны были сообщить из Парижа.
– Знаю. Был в Париже на совещании членов Центрального Комитета.
– Можно рассчитывать на вас, если потребуется переправлять товарищей через границу России с Австро-Венгрией?
– Все, цо тщеба, подготовлю, – коротко кивнул он. – Адрес для связи: Краковский университет, физический факультет, студенту Брониславу Карловичу. Шифр вам должен быть известен. – Помедлил. – Если сможете подобрать мне отповеднего, надежного товарища до помощи – буду благодарен. – Спохватился: – Пшепрашем, я забыл предложить вам цось перекусить с дороги…
Дорогой товарищ!
Вчера я Вам отправил телеграмму,
Конечно, можно будет часть делегатов переправить через нашу границу – это устроить нетрудно, – но пока ведь это устройство – преждевременно. Адрес, куда они должны прибыть в пограничную местность, они должны получить незадолго до самой конференции, чтобы не было провала.
Что касается всей этой переправы и местности, где состоится конференция, – мне кажется, необходимо поручить это трем лицам, из которых один должен будет поселиться где-нибудь в пограничной местности, например, здесь, в Кракове, и отсюда вести переписку с организаторами и делегатами на конференцию в России самой и непосредственно организовать переправу etc. Вести практическую работу из Парижа по очень многим соображениям – очень неудобно.
…Если бы здесь кто-нибудь занялся этими делами, – легко было бы сорганизовать переправу для делегатов с юга через Львов, что сократило бы и время, и деньги, и увеличило бы безопасность…
14.VI.11 г.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Антон и Прокопьич похоронили Женю в лесу, недалеко от зимовья, на поляне возле родника, куда приходили на водопой звери. Вырыли глубокую просторную могилу, а потом аккуратно обложили холмик дерном с дикой геранью. Старик вырубил из лиственницы крест. Написать ничего не смогли – знали только ее имя.
Внезапная смерть Жени согнула лесника, он действительно привязался к ней как к дочери. И Антона будто оглушило. Он не винил себя, понимал: Женя сгорела, как свеча.
Ночью, после похорон, к нему вернулся сон, тот, прежний, мучивший кошмарами. Снова ненавистное лицо штаб-ротмистра Петрова с маленьким женским ртом и ямочками на щеках, снова тот же его насмешливый голос: «С прибытием, товарищ Владимиров! Заждались!..»
Антон открыл глаза и вдруг ясно, до мельчайших подробностей, но в каком-то новом освещении вспомнил свой арест. Полдень… Он идет по узкой Поварской. На углу торгуют квасом, далеко вышагивает городовой в белом полотняном кителе, дворник метет мусор. Из подъезда обшарпанного дома выбегает простоволосая женщина. Она зовет на помощь. За ней бежит пьяный мужик с чем-то блестящим в руке. Антон бросается наперерез, хватает мужика за грудки. Шум, топот, мгновение – и городовой и дворник тут как тут. Ничего не поделаешь, надо идти в ближайший участок, будут составлять протокол. И не успевает он опомниться, как перед ним – офицер в жандармском мундире, улыбающийся, посасывающий леденцы…
Значит, фарс? Не случайность?.. Но о том, что Антон должен был прийти на Поварскую, знали лишь несколько человек, близкие товарищи… Может, подцепил «хвост»? Но почему же: «Заждались»?.. Он действительно задержался в пути на двое суток. И почему сразу же: «Владимиров»? На лбу не написана его партийная фамилия. Значит?..
Федор шептал ему: «Азеф». Женю обрек на гибель какой-то Дмитрий. Кто продал охранке его самого? А до него – Камо, Ольгу, других товарищей?.. Тяжкое бремя. Тяжелее кандалов. Звенья цепи, которую не распилить стальной пилой. Но теперь Антон знает, что ему делать. Это его долг. Перед теми, кто навсегда остался здесь, и перед товарищами, продолжающими борьбу. От кого услышал он запавшие в душу слова коммунара Ферре? «Будущему поручаем заботу о нашей памяти и нашу месть…» A-а, Максим Максимович сказал это в Куоккале, когда Антон привез на дачу к Леониду Борисовичу Красину бежавшую из Ярославского централа Ольгу. Как давно все было! Целая вечность…