Не погаси огонь...

Понизовский Владимир Миронович

– Тобе.

– Да что вы! – изумился Путко. – Зачем они мне?

– Возьмешь, парень, – строго сказал старик. – Дивны.

Потом долго ворошил в сарае и вышел во двор с корытцем в руках. Такие корытца-лотки, похожие на глубокие большие тарелки с конусообразно выструганным дном, Антон видел на руднике – штейгеры, горные мастера, промывали в них на пробу добытую из забоев руду.

Они углубились в лес. Прокопьич вел не по знакомым тропинкам, а в другую сторону. Шли они долго, пробираясь через ветровал, сквозь колючие кусты жимолости, пока не оказались у реки.

Желтые залысины берегового песка. Тальник у воды, отсеявшая цветы черемуха… Антон узнал: та самая река! Предательски недвижимая гладь с неприметными воронками. Где-то на дне ее – Федор, крепко, навечно удерживаемый кандалами… Как же трудно было тогда Прокопьичу тащить Антона сквозь такую чащу!..

Старик снял кожаные сапоги, натянул резиновые, пристегнул их ботфорты к поясу, засучил рукава. Взял лоток и подошел к воде. Нагреб лоток сырого песку, зачерпнул воды и начал быстро, ловко встряхивать корытце, перебрасывать от края к краю его содержимое. Деревянную посудину старик держал наклонно. С каждым взмахом и ударом пальцев о днище вода вымывала песок. Прокопьич снова и снова зачерпывал его из реки и продолжал привычно-ритмичные движения, будто играл на каком-то глухозвучном инструменте. Смыл остатки песка, с трудом разогнулся, подошел к мешку. Путко глянул и обомлел: на коричневом дне лотка матово поблескивали золотые зерна и со спичечную головку, и с вишневую косточку, и как желтый песок.

Какие-нибудь десять минут и целая горсть!

– Да вы можете тут пуды намыть! – воскликнул студент.

– Места здешни богаты, – согласился старик. – Да нет сердца к нему…

И снова зашагал к реке. Антон начал помогать. Подгребал в лоток песок, сам попробовал промывать, да ничего не получилось.

К полудню Прокопьич набрал уже целый мешочек.

Дома, без малейшего интереса, как просо или гречиху, он перебрал желтые зерна. Те самородки, которые были в скорлупе черного шлиха, он ссыпал в баночку с жидкостью, остальные сгреб ладонью в тот же мешочек и убрал его.

Антон помнил, как в их камере, в тусклом свете, уголовники с жадностью пересчитывали добычу – зернышки золота, когда их удавалось вынести из забоя. На уворованное, пронесенное через проверки золото, можно было купить в тюрьме почти все: лишнюю пайку, послабление режима, освобождение от работ, от карцера и истязаний. Перед золотом не могли устоять ни надзиратели, ни конвойные. Единственное, чего нельзя было купить на него, – это свободы…

Утром Прокопьич опять повел Антона в лес, забирая далеко влево от зимовья. Наконец они вышли к неприметной тропе, вившейся среди сумрачных вековых елей. Хотя солнце было уже в зените, сюда не проскальзывали его лучи. В вышине гудел ветер, но здесь не колебалась ни одна ветка.

Лесник придержал Антона в кустах, за толстым стволом, обросшим бледно-зеленой плесенью. «Что это мы как в засаде?» – подумал Путко.

Ждали долго. Наконец послышались осторожные шаги и меж деревьями замелькала фигура. Человек шел быстро, но останавливался, прислушиваясь. В руках у него был короткий казачий карабин. Палец он держал на спусковом крючке. За спиной ходока выше головы

громоздился мешок. Антон уже мог разглядеть лицо – широкое, четырехугольное, с выпуклыми скулами, приплюснутым носом и раскосыми глазами.

Лесник шагнул мужчине навстречу и тут же, одновременно с выстрелом, упал в траву. Антон бросился к нему.

– Ну! – пробурчал Прокопьич, приподнимаясь. – Штоб те язвило!

– А, это ты, чёрта! – с облегчением отозвался мужчина, отводя в сторону карабин.

– Чо пуляшь, хабарда?

– На нашей путе – кто первый! – раскрыл тот в улыбке щербатый рот.

«Горбач», – догадался Антон.

– Вот, Хасан, – старик показал горбачу на студента. – Как лонись… Все и прочее: пачпорт, часы с боем.

Он достал и протянул мужчине мешочек. Хасан взвесил в руке, удовлетворенно хмыкнул. Снял свой «горб», вынул эмалированную кружку. Высыпал в нее крупинки. В мешочке еще оставалось немало. Старик аккуратно завязал, спрятал:

– Твое будет, парень, кады принесешь.

– И деньги тоже?

– Само собой.

– Сколько?

– Поболе.

– Как в тот раз? Якши, уважу. – Горбач достал из кармана веревку, подошел к Антону, начал измерять его, привставая на носки: от плеча до пояса, от пояса до пяток, как портной. Даже голову измерил, завязав узелки. Потом снял мерку с ноги. – К тебе принести?

Прокопьич кивнул.

– Когда?

– Дак кады обернешь собе, – пробурчал тот в бороду.

Проводил Хасана взглядом. Не поворачиваясь к Антону, сказал:

– Хабарда, буйный парень. Оннако лжи и омманов не знат…

Через несколько дней под вечер – они уже вернулись из лесу и Антон раздувал во дворе самовар – в калитку забухали. Он подошел, глянул в щель. Хасан стоял с мешком за спиной, с неразлучным карабином в руке.

В избе горбач выстроил на столе стопку золотых монет – полуимпериалов, выложил пачку банковских билетов и серую книжицу паспорта.

Старик взял паспорт, раскрыл, начал недоверчиво разглядывать страницы, рассматривать на свет плотные листы с проступающим водяным знаком – двуглавым орлом.

– Не сумлевайся, Прокопьич. Все подписи и печатки железные, клянусь аллахом. Запишем все честь по чести.

– А часы? – видимо часы казались леснику самым важным.

– Как уговорились, – Хасан вынул новенький, сверкающий хронометр. Это был «Эриксон» – с двумя крышками, с выгравированными на них медалями и титулами поставщика императорского двора и даже с внушительной, хотя и дутой, цепочкой для жилета.

– А одежа?

– Все будет в ажуре, ты же меня знаешь!

– Знаю, – угрюмо согласился старик.

– Смотаюсь к артельщикам, – Хасан кивнул на тяжелый мешок, парусина его обтягивала объемистую бутыль. – Послезавтра к обеду вернусь. И хайда-айда!..

Горбач ушел по своей тропе. А наутро Антон и Прокопьич приступили к последним приготовлениям. Старик затопил по черному баньку. Студент старался по хозяйству, помогал, чем только мог. Как отблагодарить старика? Как заглушить чувство вины перед ним – хотя в чем эта его вина?..