Не погаси огонь...
Шрифт:
Генерал посмотрел на Додакова и Веригина:
– Уж вы-то, конечно, помните, господа: когда подполковник доложил, что встреча заговорщиков снова отложена, я выразил неудовольствие в отношении этого агента и распорядился, чтобы подполковник Кулябко приказал ему ни на минуту не оставлять квартиру и тем более не приходить в театр. Не так ли? Надеюсь, вы-то не забыли, Веригин?
– Никак нет, ваше превосходительство! – живо откликнулся вице-директор.
– А вы, полковник?
– Помню слово в слово, господин генерал.
Кулябко уставился на своего родственника: «С ума я, что ли, спятил? Не было такого разговора!..»
– Я и предположить
Он сделал многозначительную паузу и закончил, отечески увещевательно:
– Идите к прокурору. Идите! По дороге хорошенько продумайте свою версию. Насколько будет она убедительна, настолько я смогу помочь вам – из самых дружеских чувств, кои питаю к вам, Николай Николаевич.
«Нашли козла!.. Пропал я, пропал!.. – обмяк Кулябко. – А все же лучше выставить себя недотепой, чем соучастником… И не топить их – тогда, может быть, выручат… Да как же получилось, что я оказался кругом в дураках?..»
В этот самый час в гримерной комнате, превращенной в кабинет следователей, заканчивался первый допрос террориста. Избитый до полусмерти, едва не затоптанный, в изодранном фраке и запятнанной кровью манишке, Богров, едва придя в себя, начал давать показания.
При обыске чины прокуратуры прежде всего обратили внимание на пригласительные билеты. Присутствовавший при покушении и вызванный в качестве свидетеля киевский губернатор достал из сюртука план театра и приложенный к нему список, на котором было указано, кому какое место предоставлено в зрительном зале. Тридцать шесть номеров оказались без фамилий, но были обведены кружками. Губернатор пояснил: билеты на эти места были пересланы генералу Курлову и предназначались для агентов охраны. Кресло № 406 в восемнадцатом ряду также было обведено на плане кружком.
Следователей заинтересовала и найденная в кармане преступника записка, в которой говорилось о каком-то Николае Яковлевиче. Она заканчивалась словами: «Скверно. Слишком откровенно. Я не провален еще…» Богров разъяснил, что записка адресована была подполковнику Кулябке. Посылать ее не понадобилось, так как террорист все сам объяснил начальнику охранного отделения при встрече.
Уже эти два факта раскрывали прямую связь преступника с охранной службой. Прокуроры судебной палаты и суда поняли, что дело обещает быть незаурядным. Нужно лишь определить, какую окраску пожелают придать ему в высших сферах. Пока же они продолжали допрос. Богров отвечал без запинки и такими готовыми фразами, будто жаждал лишь одного – чтобы его слушали чиновники прокуратуры.
– На предложенные вопросы отвечаю: решив еще задолго до наступления августовских торжеств совершить покушение на жизнь министра внутренних дел Столыпина, я искал способ осуществить это намерение. Так как я не имел возможности встретиться с министром, я решил обратиться к начальнику киевского охранного отделения Николаю Николаевичу Кулябке, которому я рассказал…
Далее Богров излагал выдуманную им историю о «Николае Яковлевиче», сообщал о своих встречах
– Конечно, Кулябко вполне искренне считал мои слова истинными. Вследствие этого он дал мне билет в сад Купеческого собрания и затем в театр… В Купеческом я пробыл с восьми часов вечера до конца торжеств. Револьвер был со мной. Почему не выполнил своего намерения – не знаю. Еще раз повторяю, что подполковник Кулябко не знал о цели моих намерений.
С каким-то странным воодушевлением злоумышленник рассказывал о всем последующем и заключал:
– Покушение на жизнь Столыпина произведено мною потому, что я считаю его главным виновником наступившей в России реакции, то есть отступления от установившегося в тысяча девятьсот пятом году порядка. Роспуск Государственной думы, изменение избирательного закона, притеснение печати, инородцев, игнорирование мнений Государственной думы и вообще целый ряд мер, подрывающих интересы народа… Никакого определенного плана у меня выработано не было, я только решил использовать всякий случай, который может привести меня на близкое от министра расстояние. Именно сегодня был последний момент, в который я мог рассчитывать на содействие Кулябки, так как мой обман немедленно должен был обнаружиться…
Допрашивающих однако же не удовлетворяла столь саморазоблачительная исповедь. Они стали уточнять: когда и при каких обстоятельствах террорист познакомился с Кулябкой. И на эти вопросы Богров дал самые чистосердечные ответы. Он рассказал и как связался с анархистами, и как предложил свои услуги охранному отделению. Чем дальше, тем больше загонял он следователей в тупик: если он революционер, то почему же столь рьяно служил осведомителем? А если сотрудник охраны, то почему же стрелял в своего министра? Зловещее, азефовское проглядывало в возбужденном, изуродованном сизыми кровоподтеками лице этого юноши. И хотя он спешил ответить на любой вопрос, все очевидней становилось: что-то главное он таит. Почему? Зачем?..
– Прибыл вызванный для дачи показаний подполковник Кулябко, – шепнул, склонившись к уху прокурора, дежурный офицер.
– На сегодня с Богровым достаточно, – отложил перо прокурор. – Дайте ему листы, пусть собственноручно запишет свои показания. Свяжитесь по телефону: все ли готово в крепости?
Через несколько минут дежурный доложил:
– Все готово. Конвой ждет.
АРЕСТАНТСКОЕ. СЕКРЕТНО.
…Прошу Ваше Превосходительство уведомить меня, может ли арестант Богров, покушавшийся на статс-секретаря Столыпина, быть заключен под стражу в «Косом капонире» в отдельной камере и когда может быть он доставлен в Ваше распоряжение.
АРЕСТАНТСКОЕ. СЕКРЕТНО.
СПЕШНО. В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ.
…Командующий войсками разрешил принять. Прошу распоряжения, чтобы, присылая его в «Косой капонир», не называли караулу ни имени, ни фамилии его. О часе, в который будет доставлен, прошу предупредить меня, чтобы заранее отдать распоряжение караульному начальнику.