Не погаси огонь...
Шрифт:
– Нет, я сам!
На бледном, в пятнах, лице арестанта блуждала хмельная улыбка. Богров охотно рассказывал и о своих давних анархистских увлечениях и о выполнении заданий охранных отделений в Киеве и Петербурге, и обе эти половинки не совмещались, между ними не было логической связи и простого здравого смысла. Ничего не дали и повсеместные аресты «по связям» – все схваченные родственники, знакомые и однофамильцы Богрова оказались непричастными к убийству. Отец и мать террориста по-прежнему находились в Германии, боялись возвращаться в Киев. Швейцар и служанки дома на Бибиковском бульваре рассказали, правда, что какие-то молодые люди посещали злоумышленника. Но кто они, где они?.. Он же, будто цепляясь за спасательный круг, твердил одно и то же:
–
Казалось, упорно твердя это, он испытывал облегчение. Словно бы эти каменные своды – надежное для него укрытие. В чем причина столь странного поведения арестанта на краю пропасти?.. Чего-то страшится? Но что страшней ожидающей его участи? На что-то надеется?.. Не хочет казаться самому себе мелкой сошкой – лишь исполнителем чужой воли? Меряет себя по Сазонову и Каляеву?..
При обыске в квартире Богрова, кроме шестизарядного «бульдога» и мешочка с патронами да еще солдатского штыка, тоже ничего предосудительного обнаружено не было. Разве что разномастные политические брошюры, какие можно увидеть в библиотеках многих его сверстников. Но повеление нужно выполнять, и прокурор приказал своему помощнику разыскать в служебной библиотеке нелегальных изданий «Манифест анархистов-коммунистов» и целую страницу из этого сочинения переписал в свое обвинительное заключение. Тем часом дворцовый комендант Дедюлин снесся по телеграфу с генерал-губернатором и поставил его в известность, что государь настаивает не тянуть со следствием и в кратчайший срок разрешить сие дело. Уже своей властью он отозвал из Киева полковника Додакова и вице-директора департамента полиции Веригина, приказав им отбыть в Крым. Курлов же остался, чтобы направлять деятельность ГЖУ и охранного отделения. Лишь один подполковник Кулябко оказался отстраненным от дел.
На шестой день после происшествия в Городском театре следствие было завершено. Дело назначено к слушанию в киевском военно-окружном суде на 9 сентября. Командующий войсками военного округа, согласно правил о местностях, объявленных на положении усиленной охраны, приказал назначить в качестве временных членов суда пять штаб-офицеров от армейских корпусов. Заседание решено провести там же, в «Косом капонире», при закрытых дверях.
Перед началом слушания дела один армейский полковник и четыре подполковника были приведены к присяге. Вслед за священником они повторили:
– Обещаюсь и клянусь всемогущим богом перед святым его евангелием и животворящим крестом господним хранить верность его императорскому величеству государю императору, самодержцу всероссийскому, исполнять свято законы империи, творить суд по чистой совести, без всякого в чью-либо пользу лицеприятия, и поступать во всем соответственно званию, мною принимаемому, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ перед законом и перед богом на страшном суде его. В удостоверение сего целую слова и крест спасителя нашего. Аминь!
Судьи расположились в большой камере – той, где в седьмом году ждали решения своей судьбы сто двадцать солдат Селенгинского полка. Впервые за годы рамы окон были выставлены и помещение проветрено. Кроме председательствующего, временных членов, прокурора и секретаря, в стороне на грубо сколоченной скамье сидел единственный свидетель, подполковник Кулябко. Перед председательствующим, генерал-майором Рейнгартеном, внушительно громоздились на столе десять томов следственного делопроизводства.
Генерал-майор огласил обвинительный акт, особо выделив брошюру «Манифест анархистов-коммунистов»:
– Осмотром брошюры установлено, что цель анархистов-коммунистов – создать человека «без бога, без хозяина и без власти». Рядом с уничтожением частной собственности должно идти «полное уничтожение государства, достигнуть этого можно путем восстания, во время которого будут взорваны казармы, жандармские и полицейские управления, расстреляны наиболее видные военные и полицейские начальники…»
Эта цитата как нельзя более эмоционально воздействовала на временных членов суда. Впрочем, строевые штаб-офицеры заранее готовы были вынести
Военный судья продолжал:
– …во исполнение задач и целей означенного сообщества, в качестве члена его, участвовал в совещаниях этого сообщества при обсуждении вопроса об организации убийства председателя совета министров статс-секретаря Столыпина, что предусмотрено первой частью 102-й статьи Уголовного уложения…
– …умышленно, с целью лишения его жизни, произвел в него на расстоянии двух-трех шагов из заряженного револьвера системы «Браунинг» два последовательных выстрела… от коих повреждений статс-секретарь 5-го того же сентября скончался, что предусмотрено первым параграфом 18-й статьи Положения об усиленной охране…
– …вследствие распоряжения киевского, подольского и волынского генерал-губернатора настоящее дело передано на рассмотрение киевского военноокружного суда для суждения и наказания виновного по законам военного времени!
Богров, признав себя виновным в убийстве Столыпина, отрицал свою принадлежность к какому-либо сообществу и чье-либо соучастие в террористическом акте.
В девять часов вечера председательствующий объявил приговор:
– «Киевский военно-окружной суд постановил: первое – подсудимого, помощника присяжного поверенного Мордко Гершковича (он же Дмитрий Григорьев) Богрова, как признанного виновным в участии в сообществе, составившемся для насильственного посягательства на изменение в России установленного основными государственными законами образа правления и в предумышленном убийстве председателя совета министров статс-секретаря Столыпина по поводу исполнения им своих служебных обязанностей – лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение и, второе, – вещественные по делу доказательства, находящиеся в особом пакете при деле, оставить при деле; две пустые гильзы и пулю предать уничтожению, револьвер, обойму с пятью боевыми патронами возвратить наследникам подсудимого Богрова с соблюдением правил, предписанных по закону для приобретения и хранения оружия и боевых патронов…»
Когда осужденного вывели из залы, военный судья приказал всем остальным участникам заседания задержаться и огласил особое постановление, которое военный прокурор должен довести до сведения надлежащих властей: о преступном поведении начальника
охранного отделения подполковника Кулябки, не принявшего никаких мер для предотвращения покушения.
Севастополь, 10 сентября
Милая, дорогая мама.
Наконец нахожу время написать тебе о нашем путешествии, которое было наполнено самыми разнообразными впечатлениями, и радостными и грустными… Я порядочно уставал, но все шло так хорошо, так гладко, подъем духа поддерживал бодрость, как 1-го вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина… Аликс ничего не знала, и я ей рассказал о случившемся. Она приняла известие довольно спокойно… На следующий день, 2 сентября, был великолепный парад войскам на месте окончания маневров. Приехал сюда 8 сентября к дневному чаю. Стоял дивный теплый день. Радость огромная попасть снова на яхту!
На следующий день сделал смотр Черноморскому флоту и посетил корабли «Пантелеймон», «Иоанн Златоуст», и «Евстафий»… Многие из господ ездят в Ливадию и привозят очень приятные известия о новом доме; его находят красивым снаружи, уютным и удобным внутри… Я нахожусь в переписке с Коковцовым относительно будущего министра внутренних дел. Выбор очень трудный. Надо, чтобы вновь назначаемый знал хорошо полицию, которая сейчас в ужасном состоянии. Этому условию отвечает государственный секретарь Макаров. Я еще думаю о Хвостове, бывшем вологодским губернатором, теперь он в Нижнем. Не знаю, на ком остановиться.
Теперь пора кончать. Христос с тобою! Крепко обнимаю тебя, моя дорогая мама. Поклон всем. Сердечно тебя любящий твой