Не погаси огонь...
Шрифт:
Трусевич не скрывал своей цели:
– Моя задача, Павел Григорьевич, выяснить все обстоятельства сего дела, исходя из мысли о предумышленном убийстве. Факт преступления сам по себе весьма прост. Но эта простота как раз и удивительна. И кто направил на незабвенного Петра Аркадьевича руку убийцы?
Взгляд сенатора, скорбный и немигающий, был неотступен. Взгляд питона, завороживающего свою жертву.
– Проследим последовательно, – рассуждая вслух и как бы приглашая к участию в плетении своей паутины, повел беседу Максимилиан Иванович. – Ни у ваших помощников, ни у вас, Павел Григорьевич, не возникло никаких сомнений в достоверности первых сообщений Богрова о пресловутых Николае Яковлевиче и
Он погладил ладонью, словно повел по шерсти, обложку пухлого тома следственного «дела».
– Далее. Почему ваши помощники или вы сами, Павел Григорьевич, не потребовали срочной разработки сведений об указанных злоумышленниках ни от заведующего заграничной агентурой, ни от особого отдела департамента полиции? Вопрос второй.
Теперь он повел ладонью как бы против шерсти.
– Почему, вопреки прямому требованию закона, вы не распорядились о надлежащем дознании и не сообщили о явном преступлении – приготовлении к убийству – судебным властям, как того требуют соответствующие статьи Уложения о наказаниях и статьи Установлений? – Трусевич перечислил все шесть таких статей. – Вопрос третий. Далее. Почему вы, Павел Григорьевич, вступив в переговоры с Богровым, судя по его версии вошедшим в состав преступного сообщества, допустили его содействие приезду в Киев лиц, приготовлявших покушение, и даже разрешили предоставить им квартиру, а не приняли мер к немедленному задержанию преступников? Вопрос четвертый.
Сенатор поглаживал папку, будто ласкал любимое дитя.
– Почему вы и ваши помощники дали возможность Богрову выполнять поручения злоумышленников по собиранию необходимых для их замысла сведений и с этой целью допустили юношу и в Купеческий сад, и в Городской театр, доступ в кои был строго ограничен? Вопрос пятый. И наконец, вопрос шестой: почему, в нарушение всех инструкций, прежде всего –
«Инструкции по ведению внутреннего наблюдения» и «Инструкции об организации охраны высочайших особ», согласно коим по двум наиважнейшим параграфам сей Мордко Гершкович, в прошлом анархист, ни в коем разе не должен был быть подпущен на пушечный выстрел к местопребыванию государя императора, вы лично, Павел Григорьевич, не только собственноручно выписали Богрову пригласительные билеты, но и затем не озаботились учредить за самим осведомителем неотступный надзор?
Трусевич перестал гладить папку, лишь глухо пробарабанил по ней пальцами.
– Таким образом, еще и не выслушав ваших ответов на поставленные мною вопросы, я все же осмеливаюсь сделать предварительные выводы: лишь благодаря вам, милостивый государь Павел Григорьевич, и вашим помощникам Богрову были созданы исключительные условия для осуществления его преступного замысла. Даже не услышав ваших ответов, а лишь по совокупности данных означенного дела, я мог бы предъявить вам обвинения или в бездействии власти, или, в самом малом случае, в превышении предоставленной вам власти.
Курлов, еще полминуты назад почувствовавший себя проглоченным и разжеванным, в момент воспрянул духом: «Только-то и всего!.. О, господи!..»
Но сенатор тягуче-монотонным голосом вновь медленно вернул его к прежнему состоянию безысходности:
– Однако отправной точкой для ответов на все поставленные мною вопросы могла быть несуразная мысль о том, что вы, генерал, – совершеннейший профан в деле охраны, в жандармской и полицейской службе, чего я, исходя из соображений о вашем многолетнем преуспеянии на сем поприще, высоких постах и наградах, коими вы удостоены,
В медлительно-тягучем голосе сенатора звучала скорбь.
– Каким бы ни оказался результат расследования, в любом случае я вынужден буду настаивать на возбуждении против вас уголовного преследования.
Максимилиан Иванович тяжело поднялся с кресла, обеими руками снял с сукна так и не раскрытый том «дела» и взгромоздил его сверху на усеченный прямоугольный столб таких же папок. Сооружение это походило на кирпичную кладку стены каземата. Курлову почудилось, что это не тома «дела» Богрова, а его собственное «дело».
Коль поднялся сенатор, Курлову тоже следовало бы встать. Но у него не было сил – будто приплющило к креслу. Трусевич же, сложив на животе руки и, как китайский болванчик, покачивая головой, прежним тоном продолжил:
– Хочу быть предельно откровенным с вами, Павел Григорьевич: результатом судебного разбирательства, предполагаю, может быть приговор такой же, если не более строгий, как в отношении Александра Александровича Лопухина – да разве сравнить его проступок с вашим?
«Лопухина!.. Пять лет каторжных работ!.. Бывший директор департамента, предшественник Трусевича, раскрыл имя Азефа, за это и поплатился. А я… О, господи!..»
– Без обиняков скажу: Владимир Николаевич Коковцов полностью разделяет высказанные мною соображения. Ибо, согласитесь сами, Павел Григорьевич, если правительство позволит себе устраниться от расследования, у общественности смогут возникнуть подозрения о причастности к киевской драме не только охранной службы, но и… – Сенатор оборвал фразу и неожиданно, будто выстрелив, закончил: – Кстати, попрошу вас, генерал, дать сведения об имеющихся на ваше имя вкладах в банках и о ваших долгах.
«Схватил! – обреченно подумал Курлов. – За горло схватил…»
…Задержан на вокзале в Москве проездом следовавший в Баку упоминаемый в агентурной записке делегат от С.-Петербургской организации РСДРП на предстоящую общепартийную конференцию Василий Михайлов Цаплин (партийная кличка «Воробьев»). Обнаруженные при нем адреса разрабатываются. Подробности почтой.
19-го сентября. Понедельник
Погода поправилась и стало тепло. Утром погулял по молу. В 11 1/2 принял гос. секрет. Макарова, вызванного мною перед назначением его министром внутренних дел. После завтрака возил Алексея в тележке по рельсам на молу и долго прогуливался и сидел там. Читал до обеда. Вечер был лунный и теплый. Поиграл в кости и выиграл более 7000 очков.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Приезд в Баку представителей местных организаций задерживался из-за нехватки денег. Местные кассы пусты… Серго снова и снова писал в Париж, в Заграничную организационную комиссию, убеждал, что дальнейшее промедление может загубить все дело.
Просил.
Требовал.
Ответа не было…
Тогда в гневе и отчаянии он адресовал в Париж: «Если считаете своим долгом прислать мне хоть на обратный проезд – пришлите!..»
Наконец, после месячного ожидания, поступил перевод на конспиративный адрес: 187 рублей 50 копеек.