Не судьба
Шрифт:
«Мой муж… мой муж! Я жена — не его жена? О, что же это такое!» — пронеслось в её мыслях. Она взглянула на Мишеля с каким-то ужасом.
«Нет, нет — он умирает. Господи! Что это со мной!? Уж последние минуты»…
Она упрекала себя в чём-то, но вся дрожала, и грудь её волновалась. Она наклонилась над постелью, посмотреть поближе на своего мужа… «Но ведь он сейчас умрёт?» — повторялось ей мысленно.
Она наклонилась ещё ниже. Что это? Он не дышит! Ничего не слышно.
— Доктор, доктор! Он умер? Он умер?
Задремавший доктор рванулся к постели, положил свою руку
— Доктор?..
— Il est sauv'e, ma ch`ere, ch`ere dame, il vivra, il est sauv'e! [84] — заговорил доктор с лихорадочным волнением, схватив её за обе руки. — Вы возвратили ему желание жить, счастье сделает остальное (le bonheur fera le reste).
Она почувствовала, как вдруг похолодели её руки и ноги. Она медленно перекрестилась; потом холод поднялся к её сердцу, и она потеряла сознание…
84
Он спасен, моя дорогая, дорогая леди, он будет жить, он спасен — фр.
Желание жить настолько сильно проснулось в душе умиравшего человека, что жизнь вернулась к нему. Медленно, тихо, точно нехотя возвращалась она на отчаянный призыв его души, его воли, его любви; но всё же возвращалась, и все кругом его ожили. Все, кроме той, ради которой он захотел жить.
Она была рада, что силы её оставили: это послужило ей предлогом провести несколько часов вдали от него. Но её честное сердце говорило ей, что это малодушно, и через несколько часов она вернулась к постели своего мужа.
С тех пор она не отходила от его постели. Несколько дней она провела в тяжёлом забытьи, углублённая в свою душу, ничего не понимая, кроме того, что какой-то страшный, грозный вопрос — вопрос жизни и смерти — тяготел над нею. И сердце её откладывало разрешение этого вопроса, а лицо становилось прозрачно-бледным, и глаза углублялись, блестя лихорадочным блеском.
Прошло десять дней. С каждым днём её мужу становилось лучше. Он ослабел ещё больше, так что долго совсем не мог говорить; но исхудалое лицо его просветлело, и глаза смотрели с какою-то заискивающей нежностью на любимое лицо, которое теперь всегда было тут, близко около него.
Пётр Александрович с беспокойством смотрел на свою дочь. Он был в совершенном недоумении и решительно не знал, радоваться ему или нет. Он не мог удержаться, чтобы не радоваться обещанному выздоровлению Мишеля: он его искренно любил. Но с другой стороны он боялся и недоумевал. Он смотрел на Сонечку, со дня на день ожидая какого-нибудь порывистого объяснения, слёз, истерики. Но дни проходили без истерики, и Пётр Александрович начал успокаиваться.
«Ведь вот, подите с ними: кто их разберёт!? Кажется, любила Александра Александровича, чуть не невеста его была, а теперь вышла за Михаила Ивановича — и ничего. Как с гуся вода!» — думал Пётр Александрович.
В одно прекрасное утро Сонечка нашла своего мужа уже настолько бодрым, что его могли приподнять с подушками и посадить на постели. Когда она подошла к нему
— Вы меня простите, что я не умер?
Вместо ответа, она разразилась истерическими рыданиями, которые были непонятны ни для кого, кроме её измученного сердца.
«Он совсем-совсем не умрёт! — раздался отчаянный крик в её сердце. — Он будет жить».
Она сама испугалась того, что её сердце заговорило потом: она чувствовала, что это ужасно, что она сама ужасна, но в тоже время ей ясно представлялось, что она имеет право быть такою.
Доктор советовал ей поберечься. Больной в таком положении, что её постоянное присутствие больше не нужно, как ни хочется ему беспрестанно видеть свою молодую жену — «ce qui est tr`es naturel [85] , - улыбаясь прибавлял доктор, — тем не менее он поймёт, что ей надо же и отдохнуть».
85
что очень естественно — фр.
— Soignez vous pour son bonheur; подумайте, что ведь это не только для вас, но и для вашего мужа, — убеждал доктор.
Она согласилась. Она рада была, что нашёлся предлог, чтобы не выходить из свой комнаты и побыть одной.
— Абсолютный покой! — предписал доктор.
Покой! Покой смерти — только с этим она и могла помириться. Но она не хотела умирать: она хотела жить, жить с ним, любить его и быть любимой им же. Молодость, солнце, любовь, его взгляд, его ласка… Со всем этим она не хотела расставаться. Он представлялся ей во всём блеске своей силы, с горячими речами, со страстью пылкого чувства, прорывающеюся среди серьёзных речей… Она не могла с этим расстаться, она хотела жить, жить с ним и для него…
Сердце её болезненно сжималось, рвалось куда-то, голова горела; она чувствовала, что её душит, что перед ней стала глухая стена. Стена стоит, и давит, и не пускает… Мысли её разбиваются о неё. Стена, стена — куда она ни бросится… Отчаяние росло. Ей казалось, что она сходит с ума.
Она задыхалась. Она дрожала и чувствовала, что она ненавидит того, своего мужа…
«Пускай он умрёт! Потом я… Нет, я хочу жить… О, мой милый, люблю, люблю тебя! Ты мой, мой… Я твоя. И никому… никогда»…
Слова безумно толпились и обрывались на её губах. Она бросалась на постель и лежала вниз лицом неподвижно, в каком-то тумане, прислушиваясь к буре, которая бушевала в её душе.
Прошёл ещё день, и другой, и третий.
В одно утро доктор сказал ей, что мужу её можно сегодня в первый раз встать и посидеть в кресле. Прошло ровно две недели с того дня, как он стрелялся.
Зина вошла в её комнату стремительно и с сияющим лицом бросилась к ней на шею.
— О, как ты измучилась! — нежно сказала она. — Но теперь всё будет хорошо, всё! Вот ты увидишь. Ты опять сделаешься красавицей, и мы все будем счастливы. Соня милая, пойдём, сами уберём его комнату: знаешь, чтобы всё имело праздничный вид. Ведь он сегодня в первый раз встанет… Пойдём, побежим!