Небо остается...
Шрифт:
— Выбирай себе другие мишени, — Вася пересаживается подальше от этой ведьмы.
В теплые, как сегодня, ночи Лиля по-прежнему любит спать на раскладушке на балконе, по бокам увитом диким виноградом с красноватыми листьями.
Угомонилась улица Энгельса, только редкая машина вкрадчиво прошуршит внизу. Из репродуктора городского сада льется нежная музыка ночного концерта — «Прелюд» Рахманинова.
Небо усыпано крупными, яркими звездами. Легкий ветерок доносит запах Дона. Ей вспомнилось: ночь под мостом, когда
Как яркая вспышка, возникла мысль о том, что Максим Иванович сейчас где-то совсем близко, в нескольких кварталах, но живет своей, отгороженной от нее жизнью, и потому чужой. После получения от него письма она не однажды думала его найти, но мешала гордость.
Небо мудро глядит на землю и будет так же глядеть через сто, двести лет… В этой вечности своя глубина, свой надежный залог. Отодвигается суетность, мелкое, в душе остается только значительное.
Вот сегодня… Что принес день ей и что принесла ему она?
В ней сосредоточен целый мир… Но уберегла ли его от пошлости? Стала ли лучше? Не разменялась ли на пустяки? Не завидовала ли?
Зависть — это честолюбие пошлых людей. Но само по себе честолюбие может быть и здоровым, если направлено на цель благородную. В прошлом месяце она, таская на стройке института кирпичи, решила дать самую высокую выработку. И свалилась с сердечным приступом. Ей прописали постельный режим, полный покой. Но когда мама уходила на работу, она читала оды Горация, курс железобетонных конструкций, занималась английским языком. Папа протестовал:
— Полежи хоть немного спокойно.
Что ни говори, а счастье внутри человека. Инка недавно засомневалась:
— Может быть, мы выбрали с тобой не женскую профессию? Ерунда! Строить — что может быть интереснее этого? А пока поверим Петрарке: «Я не знаю иного наслаждения, как познавать».
Умолкла ночная музыка. Стал прохладным воздух. Звезды распахнули глаза ясновидиц.
И все же она хочет счастья Максиму Ивановичу, пусть с другой женщиной. Инка узнала — его избранницу зовут Доротеей… Придет ли когда-нибудь к Лильке-неудачнице разделенная любовь? А Васе она сегодня призналась:
— Должна сказать правду — я тебя не люблю, Вася, и не полюблю никогда… Прости, что порой была несправедлива. Ты славный, и какая-то девушка будет счастлива с тобой.
Они стояли под фонарем.
— Спасибо за правду, — сказал Вася.
Он уходил поникло, как человек в годах.
Мир спит и не спит, небо внемлет ему и думает о чем-то своем.
Всю сессию Лиля весьма успешно сдала — и сопромат, и теоретичку, вот только на физике произошел некий конфуз. Готовилась она к этому экзамену, не щадя себя, но в семестре из-за болезни отца пропустила несколько лекций. И надо же такому случиться — при сдаче напоролась на белое пятно в своих знаниях.
Физику у них преподавал болезненно-полный
Ей попались два вопроса: первый — дифракционный спектр, и второй — отношение e/ m. На первый ответила лихо, а во второй долго вглядывалась. Что за буквы? Промелькнула мысль: «Лишат стипендии». Холодный пот выступил на лбу. Но все же вспомнила: это же формула отношения заряда электрона к его массе. А вывод — хоть убей! — провалился. Наконец через силу сказала:
— Сергей Валентинович, я не могу ответить на второй вопрос.
Доцент, зная Новожилову как одну из своих лучших студенток, не поверил:
— Не волнуйтесь. Подойдите к доске.
Обреченно пошла она к доске. Написала, сколько знала, но вывод, вывод, последний штрих…
— Довольно… а вы говорите «не могу».
Написал в зачетке «пять» и отпустил.
Это была для Лили постыдная оценка. Двое суток она сидела над учебниками и лекциями Сергея Валентиновича и снова предстала, перед ним.
— Прошу вас, погоняйте меня еще…
Он поглядел удивленно, но понял, в чем дело, и не менее получаса «гонял». Когда Новожилова, ответила на все вопросы, сказал, глядя на нее добрыми глазами:
— Высоко ценю честность и самоуважение…
— Новость! — объявила Инка, ноготками ожесточенно взлохмачивая кудельки. — Есть для тебя жених.
Она многозначительно подмигнула и подняла большой палец вверх.
Вот неистребимая слабость — искать женихов знакомым. Сама-то не спешила с новым замужеством.
— Инженер-механик. Молодой вдовец. Собственный дом с садом.
— С садом? — переспросила Лиля. — Груши в нем есть?
Инка посмотрела озадаченно, потом, поняв, что подруга ее разыгрывает, взвилась:
— Слушай, девица двадцати лет от роду! Ты что?
— А ты?
— Ну, ты знаешь мою историю.
Инка, как она призналась, уже обожглась однажды на замужестве: «Прекрасный человек, но, понимаешь, полюбил другую, что тут поделаешь?» Да, Лиля понимала — ничего не поделаешь. Но сватовство Инкино отвергла:
— Сама найду.
Откуда-то донеслось рычанье львов. Лиля догадалась: это в цирке подавали голос питомцы укротительницы Бугримовой.
— Пойдем сегодня в цирк, — предложила она подруге.
— Ты сама — цирк, — огрызнулась Инка.
Этого приземистого, широкогрудого парня, лет на восемь-девять старше ее, Лиля увидела, когда они закапчивали работу на третьем этаже своего института. Они с Инкой стояли на высоких, обляпанных мелом козлах и штукатурили потолок будущей аудитории. Комната была большой, светлой, и от избытка чувств Новожилова, по своему обыкновению, запустила руладу, на этот раз из «Большого вальса»: