Небо остается...
Шрифт:
Конечно, ничего похожего на то, что она чувствовала в свое время к Максиму Ивановичу, у Лили к Тарасу не было, но он попал в беду, в такое время его нельзя оставить, это было бы предательством.
Лиля вспомнила разговор с Вартановым, и гнев снова захлестнул ее. Разве не вольна она в своих поступках? Не может сама во всем разобраться?
И Лиля твердо сказала:
— Я тебя ни за что не брошу.
Это решение пришло сейчас неожиданно для нее самой. Да-да, нет силы, которая заставит ее отказаться от Тараса. Пусть их вместе топчут,
Горбанев написал заявление о разводе, и они вместе отнесли его в суд. Вслед за этим наступила тревожная полоса затишья, словно все о них забыли. Вартанов никому не рассказал о поведении Новожиловой в комитете комсомола, видно, боясь оглаской уронить свой престиж. На партбюро Горбанева пожурили за легкомыслие, непоследовательность и тоже успокоились, узнав, что он подал заявление.
Весной, в отпуск, Клавдия Евгеньевна уехала с Владимиром Сергеевичем к двоюродной сестре в Нальчик, и Лиля с Тарасом продолжали вместе готовиться к экзаменационной сессии.
Однажды, уже под вечер, кто-то громко постучал в дверь квартиры Новожиловых. На пороге появилась незнакомая Лиле женщина.
Тарас, сидевший на диване, вскочил и выбежал, как обезумевший.
Женщина спокойно уставилась на Лилю круглыми, злыми глазами, словно изучая. Затем так же спокойно вышла на лестницу и, оставив открытой дверь в коридор, начала истошно голосить на весь дом:
— Подлюка! Тварь! Разбиваешь семью!
Прибежала Марфа, тетя Настя с Дусей, другие соседи.
— Подлая! Я тебя из института вытурю!
Внезапно умолкнув, она медленно опустилась по лестнице и вышла на улицу.
«Ну, кажется, проучила как след, — думала Елизавета с удовольствием. — А Горбанев, не иначе, побежал на свою квартиру».
Она уже знала дом на окраине Ростова, где жил Тарас у старой вдовы. Рассказ Елизаветы о том, какой он подлец, на вдову ожидаемого впечатления не произвел:
— Нет, он хороший человек… тихий, спокойный… не пьет, не ругается…
— Умеет божьей коровкой прикинуться!
Собственно, Тарас ей не очень-то нужен. Но он скоро станет инженером, будет получать большие деньги. Она возьмет этого благородного за жабры… Счастья, видите ли, захотел…
Вероятно, в жизни почти каждого человека бывают такие минуты взбудораженности, отчаяния, когда опасность кажется катастрофой, обступают зловещие страхи и он совершает странные поступки, которым позже сам не может найти объяснения и оправдания. Именно в таком состоянии был Тарас.
Утром он появился у Лили. На него страшно было глядеть: небритый,
Обессиленно повалился на стул:
— Эта женщина вчера пришла к моей хозяйке, — словно в бреду заговорил он, — всыпала в стакан с водой какой-то порошок и сказала, что отравится, если я ее брошу. Я вырвал стакан, выплеснул… А сам ночевал на вокзале…
Боже мой! Какой у него жуткий вид. Ну что же ты так сник, герой-разведчик?
— Ты голоден?
— Да…
— Подожди две минуты — накормлю.
Он ел пшенную кашу, а Лиля, словно маленькому ребенку, говорила ему:
— Ничего, Тарас, ничего, я тебя ни за что не брошу.
О вчерашнем скандале, учиненном этой кликушей, она рассказывать не стала. А соседи знают ее достаточно хорошо, чтобы поверить грязному спектаклю.
— Мне у тебя сейчас нельзя, — пугливо сказал Тарас, — я пойду к ребятам в общагу. Там перебуду.
Елизавета несколько дней подстерегала Тараса у дома Новожиловых, затем, сказав его хозяйке: «Никуда он от меня, подлец, не денется!» — оставила в парткоме заявление, что не даст развода Горбаневу, пусть дочь воспитывает, если коммунист, — и на время убыла.
Небольшая, с низким потолком комната факультетского парткома заполнена людьми до предела. В разных концах сидят Горбанев и Новожилова, ближе к столу секретаря парткома — Елизавета Белых, возле шкафа с книгами, привалившись к нему плечом, — Леон Вартанов.
Лиля нервничает, но успевает отметить, что на Белых затрапезное платье («жалость вызвать хочет»), а на секретаре парткома — преподавательнице Жигулиной — кожанка. Гладкие волосы ее зачесаны по-мужски («как во времена военного коммунизма»).
Жигулиной лет под сорок, лицо у нее словно со старинной картины: строгие, аскетичные глаза, темные дуги бровей. И имя древнее — Агния.
На фронте она была заместителем командира полка по хозяйственной части. Вернувшись с войны, узнала, что муж, работавший в тылу, уехал с молодой женщиной, предоставив Агнии заботу о двух сыновьях-подростках.
— …Прошу не курить, — хрипловатым голосом потребовала Жигулина, развязывая тесемки папки с персональным делом коммуниста Горбанева. — К нам поступило заявление от учительницы Елизаветы Агафоновны Белых. — Жигулина извлекла из папки длинную узкую бумагу и зачитала ее. — У вас есть какие-нибудь добавления, товарищ Белых?
Елизавета встала. Веки у нее косого разреза, как у курицы, и она недоверчиво поглядывала вбок. Вдруг глаза ее наполнились слезами.
— Я надеюсь на вашу защиту, — обратилась она к Жигулиной, сложив руки перед собой, — помогите сохранить семью… У нас с Тарасом много общего… Ребенок нуждается в отцовской ласке… Я сама росла полусиротой, знаю, что это… Моральный облик товарища Горбанева высокий… Просто он запутался, попал в сети… А любит меня… вот, — Белых достала из кошелька письмо, присланное ей Тарасом с фронта, и прочитала вслух строки из него.