Небо остается...
Шрифт:
…В коридоре стояли тапочки Тараса. Очень приятно, значит, его еще нет дома.
Шмелек уже пообедал, готовил уроки. На столе в ее комнате лежало письмо из Ростова от Инки. Как всегда, обстоятельное. Между прочим, она писала, что доцент Васильцов пользуется большим авторитетом. И опять, как в каждом трудном случае, Лиля мысленно написала письмо Максиму Ивановичу, рассказала о баталиях в институте: «Правда, судьба настолько нас развела, что вряд ли мои горечи и боли могут близко затронуть вас. Мы живем на три часа впереди Ростова, и орбиты наших жизней
«Собственно, для кого я берегу себя, — с горечью подумала она. — Для чего похоронила как женщину? Что держит меня в этом холодном доме?»
Лиля поиграла Шопена, Бетховена. Странно, в ее характере уживаются они оба. Музыка всегда ее успокаивала.
Пришел с работы мрачный, молчаливый Тарас. Переодевшись, бросил:
— Разогрей! — и уткнулся в журнал «Вокруг света».
«Разогрей» — это неизменный борщ с непременно большим куском мяса. Лиля на кухне налила горячий борщ в тарелку, нарезала хлеб, поставила солонку, горчицу, перец и возвратилась в комнату:
— Можешь есть.
Этим обычно и ограничивалось их вечернее общение. Разве только иногда разнообразилось фразами:
— Пришей пуговицу…
— Приготовь на завтра рубашку…
И никогда: «Спасибо», «Вкусно»… Никаких расспросов о работе…
Если рассказать ему сейчас, что происходит в институте, это вызовет только злорадство: «И там твой характер сказался».
…Шмелек, закончив приготовление уроков, сообщил матери:
— У нас в классе Толька Брагин заявил: «Полечу, как Гагарин». А у самого двойки.
— А ты бы хотел полететь в космос?
Глаза его стали мечтательными:
— Хотел… А можно там за животными ухаживать?
Все мальчишки мечтают полететь в неведомое. Как сиял Вовка в тот апрельский день, когда на экране появился лучисто улыбающийся Гагарин, возвратившийся на землю. С какой завистью глядел на молодых людей, что, ощутив дыхание нового века, шли ломкими шеренгами по Красной площади, восторженно скандируя:
— Юр-ра! Юр-ра!.
…Тарас включил телевизор и вместе со Шмельком смотрит хоккейный матч.
Низко склонив голову, боясь заплакать, Лиля вяжет в соседней комнате, так стараясь успокоиться.
Да неужели это и есть примерная семья? И она не достойна иного? Ее уступчивость Тарас воспринимает как слабость характера. У него нет желания считаться с ее внутренним миром… И опять навязчивая мысль: «Прежде всего я сама в этом виновата… Пагубна нерешительность…»
Ее подруга Полина очень решительная, а что из этого получилось?
Полина Ивановна Маласюк тоже заведовала лабораторией. Долгая работа мастером цеха, общение и власть над мужчинами придали ее характеру решительность. Заглазно Маласюк называли Баобабой.
Ее лицо, не знающее косметики, привлекательно, хотя и несколько грубовато. Жгуче-темные волосы закрывают лоб, нависают над глазами. Любимый жест Полины — хлопнуть кулаком по своей ладони, словно что-то окончательно припечатывая.
Муж Полины, заводской инженер, к жене внимателен, покорно и добродушно сносит ее
Но, когда под начало Полины Ивановны поступил молодой кандидат наук, талантливый и добрый малый, Ваня Серегин, Маласюк проявила к нему повышенный интерес и повела атаку, Новожилова была в полном недоумении. Помня Жигулину, она не любила вмешиваться в подобные истории, но на этот раз, на правах друга, стала урезонивать:
— Ну что ты, Поля, на самом деле? У тебя взрослая дочка… Твой Савелий прекрасный человек… А Серегин — мальчишка!
Лиля ушам своим не поверила, услышав:
— Савелий не перспективен!
Полина ушла к Серегину.
Сначала они с Ваней ходили, держа друг друга за ручку.
Но детей у Полины быть не могло, а Ваня обожал их: на демонстрации сажал себе на плечи какого-нибудь ребенка, во дворе одаривал ребятишек конфетами.
Через какое-то время Ваня влюбился в молоденькую, очень женственную лаборантку Тамару.
Маласюк вызвала Лилю на улицу поздней ночью. Несмотря на то, что шел снег, голова ее была не покрыта, черное пальто и черные чулки придавали Полине траурно-трагический вид.
— Погибаю, — простонала она. — Ваня сегодня сказал: «Я полюбил Тамару, и это сильнее меня». — Маласюк сжала пальцы в кулак. — Не отдам без боя!
Лиля сочувственно посмотрела на эту несчастную женщину.
— Разве можно, Поля, себя навязывать?
Подруга уткнулась ей в плечо, разревелась.
Лиля тяжело вздохнула. Надо ли ей продолжать недостойную жизнь, пребывать в душевной тюрьме? Ради чего?
Она достала из шкафа свой заветный альбом. Более двадцати лет собирала о Лермонтове вырезки из газет, журналов, открытки, рисовала его и близких ему людей. Отогревала душу, уходя в дорогой ей мир поэта. Он был близким ей человеком. Интересно, сохранил ли Максим Иванович ее томик?
Глава семнадцатая
После отъезда матери Лиле стало еще тяжелее. Шли месяцы один невыносимее другого. Она до глубокой ночи читала на кухне, чтобы выждать, пока Тарас крепко заснет и можно будет тихо прокрасться к своей кровати. Она то и дело придумывала себе командировки. Но ведь бесконечно так продолжаться не могло. Неприязнь накапливалась, при малейшей детонации мог произойти взрыв. Замечено, что самые тяжелые семейные сцены начинаются с пустяков.
В воскресенье, когда Шмелек уже давно спал, Тарас, выключив телевизор, бросил свое обычное:
— Приготовь на завтра свежую рубашку.
Лиля не выдержала:
— А собственно, почему я должна тебе ее приготовить?
И тут Тарас взвился:
— Почему? Почему! Потому что мне нужна не ученая мадам, а персональная домработница.
Еще сдерживая себя, Лиля ответила:
— Тогда женись на трестовской уборщице Фросе…
— Зачем на Фроське? Вызову Елизавету. Она за меня боролась, ценила. А ты со своей аспирантурой бросила на три года, — он это выплеснул, как кипяток, как то, о чем не однажды думал.