Небо остается...
Шрифт:
— Вы стоите друг друга, — с брезгливой горечью сказала Лиля.
— А я тебя презираю больше, чем ее! — закричал Тарас.
Это был уже предел. Но она не стала отвечать оскорблением на оскорбление, оделась и вышла на улицу. Падал снег, нахохлившись, дремали-бездомные машины с белыми горбами.
Она брела — куда глаза глядят.
Может, пойти переночевать у Галины Алексеевны? — Нет, уже поздно, у Галины Алексеевны большая семья, появление в такой час вызовет недоумение. А если заночевать у себя в кабинете?
Неужели она никому больше не нужна и отцветет, не расцветая? И ничего не заслужила, кроме оскорблений?
Да, не заслужила, потому что слишком долго мирилась!. Надеялась, что Тарас еще может измениться. Надо было потерять уважение к себе, чтобы столько времени терпеть его художества. Вот и получила. Они фактически давно уже не были мужем и женой, сохранялась лишь видимость благополучной семьи.
Лиля кружила по уснувшим улицам, заброшенному парку с глубокими тенями под деревьями и снова очутилась у своего дома. Войти в него не было сил.
Возле соседнего парадного заметила шофера Юрку, он, видно, возвратился с гулянки. На Юрке черная меховая куртка и такая же фуражка. С этим высоким стройным парнем Лиля часто встречалась у дома.
Его глуповатые глаза под темными подковами бровей смотрели на мир победоносно и самонадеянно. Он и на Лилю давно поглядывал так, словно прикидывал, с какой стороны лучше к ней подступиться. Новожилову и смешило это, и, как ни странно, льстило женскому самолюбию: значит, не такая она еще старуха.
Юрка называл себя уральским казаком, заявляя, что жениться погодит, отгуляет еще свое. Отпустив темные шелковистые усы, то и дело подкручивал их. Говорил «сложить», «хотишь», ходил вразвалочку, словно сам собой любовался со стороны. Характер у Юрки легкий: он всегда весел, с удовольствием что-то поднесет, предложит подвезти на своем ЗИМе, принадлежащем большому начальству. Да и опасной наглости в нем нет.
Увидя сейчас соседку, Юрка понимающе подмигнул:
— Загуляли, Владимировна?
Но что-то в лице Новожиловой показалось Юрке необычным, странным — горе у нее? Почему расстроилась без меры? И он уже с участием спросил:
— Или беда какая?
— Беда, — тихо ответила Лиля.
Юрка сразу смекнул, что ситуация подходящая и ею надо воспользоваться.
— Может, пойдем, Владимировна, ко мне, чайком побалуемся, за жизнь поговорим от и до. Неприкосновенность личности гарантирую.
— Ну что же, пойдем.
Юрка был в восторге от этого ночного визита профессорши, как он называл ее про себя. Он снял с гостьи шубку, шапочку из песца, довольно бесцеремонно стащил с ее ног меховые сапожки. И глядел во все глаза у него в гостях эдакая краля!
Юрка решил развлечь ее разговорами:
— Я так мыслю: надо, чтобы человек был культурным с головы до ног. Верно? Сегодня на выставку ходил. И честно скажу:
Фамилия это его, что ли? Или очередное словечко из жаргона?
На Юрке — толстой вязки коричневый свитер, подпирающий подбородок, синие галифе заправлены в сапоги.
Комната у него большая, но явно холостяцкая: одежда висит на гвоздях, вбитых в дверь, занавески какой-то дикой зелено-синей расцветки, на столе — внавал грязная посуда. Они вместе стали убирать ее, готовить чай, а потом Юрка из-за дивана заговорщицки извлек непочатую бутылку водки, любовно обтер ее.
— Выпьем по маленькой, и легче станет от и до, — знающе сказал он.
— Нет, водку мы, Юра, попьем в другой раз, — не желая обижать хозяина, мягко сказала Лиля, — ограничимся чаем. Ладно?
Юрка с огорчением, но покорно сунул бутылку за диван.
— В этой хате демократия, — крутнул он ус.
Они попивали чай с вареньем («бабка из деревни прислала»), и Юрка все ждал, не объяснит ли профессорша, что же у нее такое произошло — семейное или служебное, — но она не объясняла, а расспрашивала его о родителях, о том, не думает ли он учиться дальше?
Юрка держал блюдце на кончиках пальцев, поставленных торчком. Под широким ногтем большого пальца кляксой чернела запекшаяся кровь — наверно, ударил или прищемил.
Осторожно опустив блюдце на стол и отерев пот со лба заранее заготовленным полотенцем, Юрка вместе со стулом пододвинулся ближе к гостье, словно бы участливо, но и опасливо — как бы не огрела — обнял профессоршу за покатые теплые плечи.
Но нет, Владимировна не рассердилась, только попросила:
— Сядь-ка ты, дружок, на свое место…
Юрка и на этот раз не осмелился ослушаться, отсунулся, подбил взмокший чуб.
Но теперь он решил пустить в ход еще одно проверенное средство из своего богатого арсенала: бабе польстить — первое дело, любая дрогнет.
— Ну и кожа у вас, чистый штапель, — восхищенно произнес Юрка, уставившись на нее затуманенными глазами.
— Почему именно штапель? — поинтересовалась Лиля, с трудом пряча иронию.
— Он мягче от шелка, — знающе пояснил Юрка.
— А-а-а…
Глубокой ночью, несмотря на бурные протесты Юрки («Да куда ж в такую темень?»), Лиля ушла. Когда за ней закрылась дверь, он в сердцах даже плюнул: «Ну не стерва ломучая? Сорвалась с кукана!» Он был уверен, что какую-то еще возможность не использовал. А попервах все так хорошо шло.
Лиля еще долго кружила по улицам. Мысленно разговаривала с… Максимом Ивановичем. Он спрашивал: «Сколько же ты еще будешь попирать свою гордость, насиловать свою природу? Или утратила чувство собственного достоинства?» — «Нет, нет, дорогой человек, — отвечала ему Лиля, — я осталась и останусь сама собой».