Небо остается...
Шрифт:
— Ты меня долечишь!
И она пообещала:
— Долечу.
Глава двадцатая
Временами накатывающееся странное недомогание Лиля стала испытывать более года назад. Но так как она не любила лечиться, избегала врачей и лекарств, то склонна была объяснять свою порой возникающуюся вялость переутомлением — стоит только отоспаться, отдохнуть, и все пройдет.
Но все же, когда в правом подреберье возникли сильные боли, она, по настоянию мужа, обратилась к врачу.
Оттягивала,
Максима Ивановича все более тревожили напускное бодрячество врачей в разговорах с ним, недомолвки, какие-то неопределенные: «Пока что ничего точно сказать нельзя», «Посмотрим дальше…»
Потом появилось пугающее слово «непроходимость». Жизнь Максима Ивановича сузилась теперь до ожидания результатов рентгена, консультаций, анализов, до подтверждения или отрицания доброкачественности или губительности опухоли. Лиля истаивала на глазах: заострились черты лица, руки превратились в лапки кузнечика, и, как ни бодрилась она, как ни старалась говорить беспечным тоном, в глазах ее нет-нет да улавливал Максим Иванович обреченность, разрывающий сердце взгляд «оттуда».
Наконец темноволосый, с седыми бровями, врач, плотно прикрыв дверь своего кабинета, сказал Васильцову, сокрушенно покачивая головой, что дело худо, очень худо. Необходима срочная операция, и нельзя терять ни дня.
— Вашей жене мы внушили, что требуется резекция по поводу язвенного колита.
Чудовищно трудно было Максиму Ивановичу после этого идти к Лиле, улыбаться, говорить бодро-наигранно:
— Ничего особенного. Мой лягушонок геройски перенесет вообще-то пустяковую операцию…
Но дома ощущение неотвратимой беды овладевало им. Он неистово молил жизнь, прося у нее выздоровление для Лили, прося, чтобы в трудный час его воля, вера перелились в нее, спасли ее.
Теперь в их доме все было заброшено. Хозяйственные заботы стали никчемностью. И Володя смотрел на него отчаянно-тревожными глазами, боясь расспрашивать, стараясь скрыть страх.
Временами по его лицу словно бы проходила судорога, но Володя крепился, видя, как тяжко Максиму Ивановичу, стараясь своим горем не усиливать его горе.
Они не включали телевизор — это казалось святотатством, не могли читать — сливались строчки, утрачивая смысл, не могли слышать чей-то смех…
Максим Иванович часами тщетно пытался уснуть, наконец оглушал себя снотворным, но и сквозь одурь слышал, как ворочается мальчик, а невыносимая мысль о собственном полном бессилии так и не оставляла, душила кошмарами. Он то видел Лилю окровавленной на операционном столе, то уходящей в черном саване куда-то в желтовато-коричневую мглу песчаной бури.
Васильцов знал особенности своего характера: в самые критические минуты — и на фронте, и в обыденной жизни — он умел собирать волю,
Может быть, следовало самолетом повезти ее на операцию в Москву? Но врачи отговорили — не оставалось времени. Значит, покорно ждать?
…За день до операции он долго сидел в палате у Лилиной постели. Все понимающие глаза смотрели на него печально, словно прощаясь.
— Что тебе принести после того, как самое трудное останется позади? — спросил Максим Иванович.
— Мне ничего не надо, — тихо ответила Лиля.
— У тебя сейчас что-нибудь болит?
— Нет… — она говорила правду, — нагнись…
Лиля с трудом подняла руку, прикоснулась к его волосам.
— Ты не оставишь Володю?
Его словно током ударило.
— Ну, зачем ты так? — скрывая волнение, укорил Максим Иванович, — мы будем втроем…
Домой он возвращался, как в черном тумане. Дома все напоминало Лилю: турецкие туфли с вздернутыми носами, яркий халатик, угол дивана, где любила она сидеть, поджав под себя ноги.
Флаконы у зеркала ждали ее возвращения.
Максим вышел на балкон. Куранты на универмаге весело отзвонили: «Ростов-город, Ростов-Дон…» — из песенки об улице Садовой и скамеечке кленовой. Равнодушное небо усеяли равнодушные звезды. Два года их счастья пролетели, как два часа. Где же сердцу взять силы и пережить завтрашний день?
Болеутоляющий укол принес покой. Лиля удивительно ясно вспомнила, как возвращалась после «дня их рождения» от Максима. На подоконнике открытого окна сидела рыжая кошка и… охраняла красные босоножки. Над траншеей, прорытой на мостовой для труб, нелепо висел «кирпич» — знак, запрещающий проезд машинам. Она ничему не удивлялась — так и должно быть в свершившейся сказке. Величаво выплыл из-за угла троллейбус, обдавая брызгами солнца, горящего в стеклах. Она не шла по улице — парила над ней.
Дома, посмотрев на себя в зеркало, поразилась, какой стала молодой и красивой.
…Пройдет немного времени, и все это — солнечные брызги, кошка на подоконнике — останется, а ее не будет. Даже трудно представить, что ее не будет…
Как-то сюда, в больницу, прорвались сотрудники НИИ, а позавчера — Инка.
Лиля дала ей деньги — купить Максиму Ивановичу сорочку и через три недели, в «день их рождения», подарить ему. Не сказала вслух, а только подумала: «Когда меня уже не будет».
— Ты понимаешь, Инночка, — слабым голосом попросила она, — так и скажешь: «Лиля просила передать». Сделаешь?
— Сделаю, сделаю, — торопливо пообещала Инна, упорно отгоняя мысль, почему дано ей такое поручение.
Сквозь сон Лиля услышала позывные города, продолжение его жизни. Подумала о сыне: «Максим будет ему настоящим отцом». И еще о себе: «Разве я прожила несчастную жизнь? Не оставила добрую память? И не стоят эти два года двух десятилетий? А сколько людей даже не подозревают, что может быть подобное счастье…»