Недостойный
Шрифт:
— Да, — отозвался Силвер. — Думаю, это правильно. Да.
— И вы считаете, что ваши ученики, не говоря уже обо всех других ребятах, у которых вы не преподаете, но которые вас знают, видят вас, слышали о вас, вы считаете, что они столкнулись с собой?
Когда он не ответил, я опять обратился к своей тетради и зачитал вслух отрывок из Камю, который читал в субботу, сидя в сквере Лорана Праша:
— «Бывает, что привычные декорации рушатся. Подъем, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота,
Я читал медленно, с уверенностью и силой в голосе, которых никогда не имел на его занятиях или, возможно, вообще в своей жизни. Я ожидал услышать шумок, перешептывания Ариэль с Альдо, хихиканье Лили, но никто не проронил ни звука.
— Вы считаете, мистер Силвер, что десятиклассники, которых вы учите, изнывают от скуки? Что это перед ними встает вопрос «зачем»?
Я потел, несмотря на заполнивший класс холодный воздух.
Силвер медленно кивнул, внимательно на меня глядя, словно подтверждая что-то для себя. Он улыбнулся, и на сей раз в улыбке было что-то еще. Гордость, возможно. И в этой улыбке я почувствовал удовлетворение, удовольствие, радость, а все потому, что произвел на него впечатление, потому, что он был мной доволен. Он улыбнулся и кивнул, закрыл окно и вернулся к своему столу, на свое обычное место.
— Я так считаю, — сказал он. — Да. Хотя ты явно не согласен, Гилад. Ты определенно сделал домашнее задание.
Я покачал головой. Я больше не сердился. Он меня разоружил.
— Мы выполнили, сэр, наши домашние задания, Гилад и я, — сказал Колин.
И тогда вступила Ариэль;
— Что за чушь? Полная чушь! Что за увертки? Вы думаете, можете делать что хотите? Что ответственность лежит на нас? На школьниках? Это что же такое вы утверждаете? Что она просто-напросто одинаковая? Что у вас не больше сил, чем у нас? Нет преимущества?
Силвер оттолкнулся от стола и встал прямо перед ней. Она покраснела так, что, казалось, кровь сочится у нее из глаз.
— Ариэль, следи за своими словами в разговоре со мной, я…
— А почему? Потому что вы учитель? А я — ученица? Вы можете поступать, как вам нравится, да? А потом, как ни в чем не бывало, оправдываете этой чушью? — Она смахнула «Постороннего» на пол. Книжка с глухим стуком упала на потертый коричневый ковер.
Силвер подошел ближе к ее столу. Помимо злости, на его лице отразилась паника и, возможно, даже страх.
— Ариэль, — произнес он на октаву тише, — закрой рот.
Она встала и сунула тетрадку в рюкзак. Защелкнула застежки, театральным жестом обернула длинный белый шарф вокруг шеи, а потом, когда уже собралась уходить, посмотрела ему в глаза. Во весь свой рост, да еще в зимних ботинках, она оказалась выше его. Выглядела сильной, полной убежденности, уверенности в себе, без доли сомнения.
— Вы подделка, мистер Силвер. Вы жалки, — сказала она, глядя прямо на него. — Я знаю, мистер Силвер. Давно знаю.
Она вышла из-за своего стола и шагнула вперед, так что на мгновение они оказались очень близко друг от друга. И выходя из класса, она так близко прошла мимо него, что прядь ее волос скользнула по его плечу.
Уилл
я
Я попал в толпу, которая собралась рядом с лотками, где продавались merguez. Купил себе одну и стоял, наблюдая за группой еврейских студентов, к которым приставали пьяные подростки. Я наблюдал вместе со всеми остальными. Возмущенно смотрел на парня, который был заводилой. Мне хотелось его убить. Стоящие передо мной люди ушли, и я оказался на краю тротуара, на одном уровне со студентами, и продолжал наблюдать, не снимая солнцезащитных очков. Потом увидел Гилада и Колина. Я понял, что они здесь благодаря мне. «Участвуйте в жизни мира», — сказал я им. Та усталая речь. И вот они участвовали.
Выступи и покажи своим ученикам, что значит быть храбрым, что значит действовать. Я сделаю это ради них, как мог бы когда-нибудь сделать это ради собственных детей. Несмотря на страх, я встану на их защиту. Отделюсь от толпы на шаг.
Я не думал, что они меня видели. Я стоял неподвижно, притворяясь, будто направляю всю свою энергию на того агрессивного парня. И когда он ударил студента прутом и снова замахнулся, я сошел с тротуара и велел ему прекратить.
— «Arr^ete!» — сказал я.
И оказался в круге тишины, и смог разглядеть его до мельчайших деталей. Больше я ничего не сказал. Он мгновенно понял, что у меня ничего больше нет.
Гилад и Колин тоже меня видели. Своего учителя-лицемера, стоящего в одиночестве на улице, молящегося, чтобы слова «хватит» хватило, и понимающего, что не хватит.
Пришел и ушел субботний вечер. Был почти час ночи. Я встал с кровати, оделся и вышел на улицу.
Я направился к Сене, прочь от шума улицы де Бюси, и дальше по темнеющей улочке. Свернул в маленькую арку и ступил на булыжную мостовую перед Институтом Франции. Я не мог заставить себя идти по мосту Искусств. Огни, отражающиеся в воде. Пьяные студенты, бренчащие на гитарах. Вместо этого я сел на лестнице на краю площади, залитой зловещим оранжевым светом.
Думать было не о чем. Нечего делать. Впереди ничего не ждало.
По набережной прогуливались парочки. Некоторые поворачивались, чтобы посмотреть на золотистый купол, фотографировались на ходу.
«Где-нибудь в фотоальбоме, — подумалось мне, — я буду тенью в углу».
Я побрел домой по темной улице, где миновал прижавшуюся к стене пару. Когда подошел к своему дому, от нее пришло сообщение.
Было начало ноября. Шесть человек пили в баре «Дю Марше» по соседству. Местный пьяница сидел один при входе в подъезд жилого дома через дорогу. Он бился головой о дверь. Снова и снова откидывал голову назад. Видимо, никак не мог отключиться, сколько ни старался.