Недостойный
Шрифт:
Он кивнул с тем выражением лица, которое всегда вызывало у меня гордость за себя.
— Очевидно, — вступила Хала, — что есть много людей, которые верят в одну и ту же правду, мистер Силвер. Но для меня очевидно, что это невозможная, глупая, детская мысль. Я читаю книгу, смотрю фильм или иду на вечеринку. То, что я там вижу, что извлекаю для себя из этого опыта, всегда отличается оттого, что извлекает из этого кто-то другой.
— Да, Хала, — подбодрил он ее. — И позвольте уточнить: эти идеи принадлежат не мне. Я никоим образом не являюсь их автором. Это принципы деконструкции [55] .
55
Деконструкция (от лат. de — «обратно» и constructio — «строю»; «переосмысление») — понятие современной философии и искусства, означающее понимание посредством разрушения стереотипа или включение в новый контекст.
Кара не поняла. Как может какой-то из абзацев означать для каждого читателя не одно и то же?
Силвер написал на доске предложение: «Собака бежала по полю».
— Обдумайте это предложение. Прочитайте его несколько раз. — Он подождал, а потом прочел вслух: — Собака бежала по полю. Собака бежала по полю. Рик, что означает это предложение?
— Собака бежала по полю? — Он уныло посмотрел на Силвера.
— Да, хорошо, отлично. Но дай мне свою интерпретацию этого предложения.
— Здесь нечего интерпретировать — собака бежала по полю.
— Я согласен, — сказал Абдул, не поднимая взгляда от стола. — Это очевидно.
— Нет, приятель, то, что ты видишь, очевидно, но для других предложение может означать разные веши, — сказал Колин.
Силвер кивнул и сложил на груди руки. Он повернулся к Лили, которая теребила косичку, рассматривая доску. Он не сводил с нее глаз.
— Что ты видишь. Лили? Я имею в виду — конкретно.
Она пожала плечами.
— М-м-м… это маленький белый песик, у него нет одной лапы, и он бежит, странно прихрамывая. Он маленький, а поле все покрыто снегом, и он оставляет за собой маленькие следы.
Она не отрывала взгляда от доски, и, когда закончила, мы все засмеялись. Она снова пожала плечами и сказала:
— Вот какую собаку я вижу.
Чего, собственно, и хотел Силвер. И он понял, что Лили даст такой ответ. Затем прозвенел звонок, и у нас остался образ песика на трех лапах, хромающего по заснеженному полю.
На следующий день грянула зима.
Уилл
Каждый раз все было по-другому. Мы никогда не встречались наедине за пределами квартиры. Мари приходила и запирала дверь. Мы вместе смотрели фильмы. Она жаловалась на родителей.
— Ты все это переживешь, — говорил я ей.
Весь месяц на улице было холодно и серо. Она ходила по квартире обнаженная. Называла меня стариком. Как-то воскресным утром мы проснулись, и она сказала:
— Я тебя люблю. — И покачала головой. — Я знаю,
Я ничего не ответил. Действовал нежно и ласково, зная, как нужно. Гладил ее как можно нежнее. Неторопливо целовал.
— Займись со мной любовью, — попросила она.
И я занялся. Постарался как мог.
После оргазма она плакала, а я ее обнимал. Она прижалась головой к моей груди. Я целовал ее волосы.
— Все хорошо, — сказал я. — Все будет хорошо.
— Я люблю тебя, Уилл. Уильям.
Впервые она назвала меня по имени.
Какое-то время мы лежали молча.
— Пойду куплю нам что-нибудь поесть, Мари. Оставайся здесь. Я скоро вернусь.
Я вылез из постели, оделся и встал в очередь в «Картоне». При выходе из булочной столкнулся с Джулией Томпкинс и ее матерью.
— Боже мой, мистер Силвер! — Она обняла меня. Миссис Томпкинс улыбнулась. — Хорошо проводите воскресенье, мистер Силвер?
Перед глазами у меня встала спящая в моей постели Мари.
— Невероятно, что вы живете здесь рядом. — Джулия засмеялась. — Мы живем в пяти секундах ходьбы отсюда. Мы постоянно здесь бываем. Они пекут лучший в мире хлеб. Мы правда соседи!
Миссис Томпкинс покачала головой, удивляясь восторгу дочери.
— Джулия ваша большая поклонница.
— Замолчи, мама.
— Рик и Джулия — оба большие поклонники.
Я выдавил смешок.
— Мне нужно идти, — сказал я, показывая пакет с круассанами.
— Желаем прекрасно провести остаток выходных, — улыбнулась миссис Томпкинс.
— До встречи в понедельник, мистер Силвер.
Когда я пришел домой, Мари стояла у раковины и мыла посуду.
— Привет, милый, — сказала она. — Как работа?
Я ложкой отмерял кофе в старую «Бьялетти», а Мари подошла ко мне и обняла меня.
Мы пили кофе и ели круассаны с малиновым джемом. По ТСФ передавали старый концерт Сидни Бекета. Пошел дождь.
— Уилл, я так счастлива, — пробормотала Мари. — Я никогда не была так счастлива. Никогда.
Я улыбнулся ей. Она сидела разрумянившаяся, с растрепанными волосами. Под моей старой рубашкой на ней ничего не было. Я никогда не видел ее такой красивой.
Мы лежали в постели, слушая шум дождя, шум улицы. Мари говорила мне, что ничего не боится. Какой сильной она начала себя чувствовать, какой уверенной.
— Ты видишь, как я хожу по твоей квартире, Уилл? Как будто не может произойти ничего плохого. Как будто я царица мира, самая умная, стойкая, самая красивая женщина во вселенной. Когда-нибудь я буду так себя чувствовать и на улице.
Я улыбнулся в потолок.
— Смейся, если хочешь, придурок. Вот увидишь. — Она села и посмотрела на меня. — Знаешь, что я собираюсь сделать в один прекрасный день?
Я покачал головой. Трудно было сопротивляться ей, когда она бывала в таком настроении.
— Хочешь знать, что я буду делать, когда ты постареешь, то есть будешь старше, чем сейчас? Когда я буду еще красивее, а ты едва сможешь забираться по этой треклятой лестнице?
— Ну скажи. — Я рассмеялся.
— Я собираюсь открыть собственную школу. За пределами Парижа, например, в Сен-Дени. Для бедных детей, на которых Франции наплевать, и там будет полно учителей, как мисс Келлер и ты.