Неформат

Михайличенко Елизавета Юрьевна

— Как в музее у бабы Яги, так? — сказал Санька восторженно. — Ох, мне мои евроремонтные хаты надоели…

Мы с Санькой уже пили кофе, а Светик все еще с отвращением клевала жизнерадостную загородную яичницу, когда Саньке позвонили на мобильный. Он прихлебывал в трубку, одобрительно хмыкал и, наконец, победно объявил нам, что бумажка найдена и ее ксерокопию можно забрать в любой момент, а можно и не забирать, потому что ее содержание он и так знает. Короче, по просьбе Сохнута, в августе, их референт Ольга Павловна Кабанова

прописана по нижеуказанному адресу.

— Тащицца туда… — с ненавистью сообщила Светик в пространство. — Этта у Речного вокзала, ы?

— Так, — с готовностью подтвердил Санька. — Точно.

— А подвал? — с надеждой пошарила Светик по вариантам. — Че там с дизайном? Ведь еще не все?

— Какой подвал? А, подвал, — сказал Санька. — А что — подвал. Надо посмотреть.

— А че вы всю ночь шумели тада? — удивилась Светик. — Скреблись. Я думала — в подвале шарите. Парашу там, че еще, небо в клеточку. Нары.

— Ха-ха, — сказал Санька. — Боренька, ты не слазишь, не взглянешь? — он страшными глазами указал мне вон.

Я вздохнул и пошел к выходу.

— Э, Мутант! — позвала Светик. — Ты куда? Во, подвал. Под столом.

Подвал, действительно, начинался сразу под столом. Поднять квадратную крышку и там — лесенка в неглубокий пустой погреб. Светик включила мне свет, и стало видно, что в углу есть старый стеллаж, а у стены тянутся две трубы.

— Нормально, — сказал я. — Пойдет. Главное — труба есть.

— А че в этом главного?

Санька с удовольствием достал наручники и помахал ими:

— Прикуем и все дела, так?

— Ахха! — сказала Светик. — А ну, дайте… Реальные… а че они такие тяжелые?

В ее глазах блеснул детский интерес и придал некоторую определенность Светикиному неопределенному возрасту. Умница, сволочь, детский труд использует. Впрочем, я в ее годы уже непустые погоны носил.

Санька смотрел, как Светик взвешивает на ладони наручники, и по лицу его блуждала романтическая блудливая улыбка. Да, именно в таком сочетании. Он перехватил мой взгляд, быстро стер улыбку, смигнул маслянистость глаз и солидно ответил:

— Так ведь потому и тяжелые, Света, что они настоящие. Для других игр, то есть.

Потом Светик одевалась, а мы ждали внизу. У Саньки началась непосидячка, он менял кресла, вскакивал, хватал книжки, пытался говорить со мной, а потом как-то сник, вздохнул и резюмировал:

— Я обязан поразить ее воображение.

Светик спустилась нескоро. А спустившись, посмотрела на нас изумленно и сказала:

— Упс. А я четта в вебе зависла… Тебе, Мутант, от Фимы приветик. Ну че, поскроллили?

По дороге за большой добычей Санька заехал в супермаркет за малой добычей, объяснив нам, что столоваться задарма ему западло, а шопинг с Плоткиным в багажнике — это непрофессиональное пижонство.

Санькин джип, запаркованный у дома Кабановой, выглядел, как шоколадная конфета в жестянке с леденцами.

В этом районе машины были, в основном, еще из советских времен, не то, что в центре. Да и вообще, чем дальше от центра, тем более узнаваемой для меня становилась действительность. Эту Москву я помнил.

У подъезда, как в старые добрые времена, сидела пара старушек. Я решил, что здесь надо действовать проверенными методами и объявил Светику:

— Ты ведь со старушками плохо ладишь, правда? Так что покури у джипа, заодно посторожишь, чтобы его не раскурочили, а то видишь какой райончик, как бы Эфраима в наручниках на такси везти не пришлось.

Светик молча развернулась, а мы подошли к бабулькам.

— Здравствуйте, дамы, — проникновенно произнес Санька. — Сестру мою видали? Вот только что убежала.

— Та, которая с вами была? С трубкой и вся в черном?

— Сестра? Не похожа она на вас что-то.

— В том-то и беда, что не похожа, — трагически ответствовал Санька, и ледок недоверия в глазах бабулек начал подтаивать от вспыхнувшего любопытства. — Боится она его. Кобеля этого.

— Гуляет девка, что ли? Так они сейчас все такие.

— Да ладно бы — гуляла, — закручинился Санька, — он же ее, гад, на наркоту подсаживает… Она вообще не хотела сюда идти, еле уговорил. Да вот, сами видели, все-таки сбежала в последний момент.

Взгляды, очищенные любопытством, подернулись сочувствием.

— А кто ж это? У нас таких, вроде, и нету.

— А она имени не называет. Раз всего и проговорилась, что женатый, а жену Олей зовут.

Бабульки моральный кодекс знали назубок. И возмутились от души:

— Подлец!

— Женатый, а туда же.

— Олей?.. Нет у нас, вроде, Оль…

— Как же нет, а новенькая?

— Ах, да… Но у нее, вроде, муж приличный.

— На вид приличный, а так — кто его знает…

— А в какой квартире живут? Надо бы поговорить нам, — сказал Санька и кивнул мне, услышав ответ. — А зовут как?

— Да как… Николай, вроде. Ну да, так.

— Только Оли сейчас дома нет, она недавно с сумкой вышла, видно — в магазин.

— Николай? — недоверчиво переспросил Санька.

— Слушай, — громко сказал я, обращаясь к Саньке, — а ведь тот, чью фотографию я тебе дал, он ведь тоже Николай? Ты фотографию покажи, вдруг это — он? Вот пусть люди знают, кто с ними рядом живет!

Бабульки вытянули шейки, они явно хотели знать, кто с ними рядом живет. И закивали в унисон, едва взглянув на фотографию Эфраима Плоткина:

— Он это, он! Здесь помордастее, но он!

— А где он может сейчас быть, как думаете? — на всякий случай спросил Санька.

— Да дома сидит. Он только по вечерам и выходит. Говорил, что работы нет.

— Вот, значит, какая у него работа, у подлеца…

Мы с трудом отлепились от старушек, и Санька вознаградил осведомительниц громким телефонным разговором: