Ненастье
Шрифт:
Пашка Зюмбилов, его приятель Фочкин по прозвищу Фоча, Димарик Патаркин и другие такие же болваны развлекались тем, что валили железные киоски. Подступившись с одной стороны, они приподнимали короб ларька и целиком обрушивали набок. В металлическом коробе что-то грохотало и звенело. Фоча на карачках лез в киоск и выбрасывал банки и упаковки.
Над вокзалом и площадью киномеханик Лёха Бакалым по трансляции пустил разухабистый хриплый шансон, упоённый своей непристойностью: «Мы знаем, что водка вредит организму, но есть один хитрый секрет: поставьте себе в жопу с водкою клизму: и запаха нет, и в дуплет!»
Герман
Потом он пошёл побродить, поздороваться со знакомыми, и выбрался на перрон. Здесь парни расставили привезённые с собой мангалы и жарили шашлыки, поломав на дрова штакетник, ограждавший клумбы и сквер.
— Держи штык, — Рафик Исраиделов сунул Герману шампур с мясом.
Герман присел на край перрона и свесил ноги. Рядом вдруг появилась Марина Моторкина, оперлась на его плечо и осторожно уселась бок о бок.
— Мужчина, не угостите девушку шашлыком? — лукаво спросила она, сладко дохнув ликёром. Лифчик под просторную футболку она не надела.
Герман молча протянул шампур остриём кверху, словно цветок.
— Готовлю там, готовлю, как рабыня Изаура, а они тут на улице всякую дрянь жрут, — сказала Марина и зубами стащила с шампура кусок мяса.
Они ели шашлык по очереди и понимающе улыбались друг другу. Пахло дымом, мясом и дёгтем шпал. Растянутые в обе стороны рельсовые пути неслышно звенели от напрасного нервного напряжения. Над ржавой крышей вокзала и над проводами станции носились и верещали жаворонки.
Марина отдала шампур и привалилась спиной к плечу Германа.
— Хоть так к мужику прислониться, — притворно вздохнула она.
Герман искоса поглядывал на неё, видел в вырезе футболки её тяжелые груди и вспоминал: Марина — разведёнка, мать-одиночка, сестра Мопеда…
А потом она поднялась и отправилась обратно в буфет, и Герман тоже снова двинулся на площадь, чтобы ещё с кем-нибудь накатить.
Парни на площади были уже пьяные: они кучами сидели на горячем асфальте, как настоящие афганцы в кишлаках. В одной такой толпе резались в карты на фофаны; другая толпа, не замечая шансона по радио, подпевала Ване Ксенжику, который бренчал на гитаре; в третьей толпе отжимались от кирпича на спор и, лёжа в траве на пузах, состязались в армрестлинге. Чича устроил тир: раздал духовые пистолеты и продавал пульки; стрелки хлопали по голубям, что ходили по площади среди бутылок и арбузных корок. Кто-то спал, обгорев до красноты. Кто-то обливался возле водоразборной колонки. В железных коробах поваленных и ограбленных ларьков шуршали собаки. По трансляции над площадью гремели глумливые раскаты: «Чтоб с какой-то лярвой я время проводил? Был бы кореш старый, он бы подтвердил!»
Рассматривая площадь, Немец вспомнил Серёгу. Всё-таки чувствуется, что его тут нет. Что-то здесь не то. Вроде примерно так же всей
Вечером на привокзальную площадь с шоссе съехали два автобуса ПАЗ — наконец-то пожаловала милиция. Однако менты оказались не громилами из ОМОНа, а обычными и потому будто бы недоделанными: в синей форме и городских ботинках, а не в камуфляже и берцах; бронежилеты и каски точно чужие, щитов нет. «Пазики» остановились на дальней стороне площади. Менты, все распаренные от жары, выбрались наружу и стояли гурьбой — курили, пили воду из пластиковых бутылок и рассматривали «афганцев».
«Афганцы», словно израненный гарнизон, устало сидели и лежали по обочинам замусоренной площади, в сквере и в тени под стеной вокзала. Их было раза в три больше, чем ментов. При виде противника «афганцы» ожили, зашевелились, принялись опохмеляться. На площадь выперся голый по пояс Джуба — Жиенбек Джубаниязов, пьяный и злой; он ходил мимо ментов туда-сюда, фантастически ловко вертел вокруг себя нунчаки и, задирая локти, быстро перехватывал убийственные палочки то под мышкой, то на загривке.
К «пазикам» подкатил ещё и милицейский «бобик» с мигалками, оттуда вылез полковник Свиягин. Не обращая ни на что внимания, словно был свой и ничего не боялся, Свиягин в одиночку деловито прошёл в вокзал. Он как-то сразу понял, где искать руководителей акции. В многолюдном зале ожидания пахло пролитым пивом, специями китайской лапши и анашой — здесь хавали, кто проголодался, и отдыхали от жары. Свиягин пересёк зал, перешагивая через ноги, и открыл дверь с табличкой «Служебное помещение».
Шансон по трансляции вдруг прекратился, и на всю площадь захрипели какие-то трескучие шорохи, потом раздался огромный хмельной голос:
— Лёха, пусти, бля… Сюда говорить? Алё-алё… Раз, два, три. Внимание! Говорит военная база! Объявление для ментов! Все менты — пидоры!
В динамиках заржали. Это в диспетчерскую к Бакалыму влезли шутники — Зюмбилов, Фоча, Голендухин, Лещёв. Парни-«афганцы» на площади тоже заржали. Отпихивая друг друга, шутники принялись орать в микрофон:
— Боец, который не может встать, наступает лёжа!
— Пьяный десантник страшнее танка!
— Первый удар — это удар, остальные — издевательство над трупом!
— ВДВ, бля!!! Молитесь, падлы!!!
Воробьи шарахнулись с площади в небо. Менты хмуро слушали.
— Пьяный десантник сшибает самолёт кирпичом!
— Менты, суки, щас узнаете, из какого места адреналин выделяется!
— Очко десантника в полёте перекусывает колючую проволоку!
— Где кончается ад, начинается Афган!!!
В это время в кабинете начальника вокзала полковник Свиягин, закрыв дверь, без свидетелей разговаривал с Егором Быченко. Иван Робертович был жутко раздражён: после разгрома «Юбиля» он отчитался, что ликвидировал «афганскую» ОПГ и ждал поощрения или повышения, а тут — захват станции. Значит, ОПГ не ликвидирована. Более того, бандиты перекрыли железную дорогу, а за такое Свиягину вообще звёзды свинтят! Но полковник не хотел показывать Быченко, насколько действенной была угроза «афганцев».