Ненастье
Шрифт:
— Штаб пересмотрел задачи организации. Мой пост упразднили.
— А подробнее?
— Неохота, мужики, — поморщился Вася. — Обидно, блин. Бычегор начал реформу «Коминтерна». Перетряс Штаб. Меня сняли, ещё Воху Святенко, Кирьяна Лоцманова, других, даже Лодягина, хотя куда без секретаря-то?
— И в чём суть реформы? — вникал Володя Канунников.
Герман очень уважал Володю. Подтянутый, спокойный и правильный, Володя заканчивал политех и воспитывал двоих сыновей. Пускай работа по профессии ему не светила, он не скатывался
— Я не в курсе, Вовка, в чём суть. Вокруг Егорыча вообще как-то мутно стало. Может, ты чего слыхал, Немец? Ты же в «Юбиле», как и раньше.
— Я только водитель. А у Быченко на всё военная тайна.
— Долгие годы желаем прожить, верно любить и любимыми быть! — орала новый тост Петухова, и все гости лезли друг к другу чокаться.
— Военная тайна — потому что война будет, — заявил Мопед. — Отвечаю.
— Какая война? Кто тебе сказал? Каиржан?
Мопед шестерил при Гайдаржи, который был членом Штаба и вообще приближённым человеком Егора Быченко. Мопед мог что-то пронюхать.
— Без Лихолетова вся борзота в городе возбудилась, — Мопеда слушали внимательно, и его раздувало от важности. — Хачи наших торговцев начали бить, бобоновцы пару «комков» у нас на «земле» открыли, а спортсмены даже на Шпальный заходили, присматривались. Верняк война будет.
— Если война, то понятно, почему нас из Штаба убрали, — сказал Вася.
— И почему? — спросил Володя.
— Чтобы не мешали Быченке нужные решения принимать. Он всё же не царь, и в Штабе голосование. Но остались одни те, кто будет делить добычу.
Вася очень переживал, что он так вкладывался в «Коминтерне» в работу по социалке, а его попросту выгнали — без уважения и без благодарности.
— Вообще-то у тебя свадьба, Неволин, — насмешливо и зло напомнила Марина. — Мог бы и потанцевать с женой, или всё на Петухову пялишься?
Герман выбрался из-за стола вслед за Мариной; они вышли на танцпол, и Герман положил руки на крепкую, подвижную талию Марины.
— А вот пожелания мужу молодому! — подбежала и заорала Петухова, переворачивая листы в своей папке: — «Желаем, чтоб тебя жена в стриптиз пускала, а сама… э-э… готовила и, всё убрав, тебя ждала в одних чулках!»
Герман вернулся за стол к Володе, Васе, Мопеду и делам «Коминтерна».
— Считай, каждый член Штаба должен иметь свою бригаду, — закурив, свысока вещал Мопед. — Ну, Завражный понятно, ему-то бойцов не надо, потому что он там сёси-боси трёт с начальниками в этом, в горисполкоме…
— Сейчас называется городской администрацией, — поправил Володя.
— А Каиржан набирает себе пехоту, у него Чича рулит. Билл Нескоров тоже набирает, у него там этот, Джуба, что ли… Про Дису Капитонова я тоже чё-то слыхал. У самого Егорыча то ли Виталя Уклонский бригадир пехоты, то ли Витёк Басунов. Короче, мужики, всё пиздец серьёзно.
— Ничего хорошего
— Наоборот, зёма ты, зёма! — широко улыбнулся Мопед. — Лихолет дела заморозил. Куда пацанам было двигаться? Только торговать или в конторах пухнуть. А мы же не бабы. Мы, блядь, армия! Будем себе фирмы отжимать! Чего раньше бобоновские или спортсмены крышевали, теперь мы возьмём.
Герман понял, с чьих слов поёт про пехоту глупый Гоша Мопед.
— Если это правда, я поставлю на голосование вопрос о командовании Быченко, — зло заявил Вася Колодкин. — Он из «Коминтерна» делает банду.
В Афгане Вася командовал ротой инженерно-сапёрного батальона; в Сулеймановых горах, когда прорывали осаду города Хост, на перевале Нарай Васина рота попала под череду атак «бородатых»; Вася был ранен. «Грузом-300» его вывезли из Хоста сначала в Герат, а потом в СССР, полгода держали в госпиталях, потом демобилизовали по инвалидности.
«Посмотри в глаза, я хочу сказать: я забуду тебя, я не буду рыдать!» — рыдала песня, и пьяные девицы, танцующие при светомузыке без кавалеров, визгливо и самозабвенно кричали, словно вспоминали что-то личное:
— Я хочу узнать, на кого ты меня променял?!
«На кого ты меня променял?..» Герман тоже вспомнил, как через это кафе, через «Баграм», во время штурма «Юбиля» он пытался вывести Таню, а их тут сцапали собровцы, но потом отпустил майор Щебетовский…
Витрины кафе были украшены звёздами и снежинками, вырезанными из фольги, и буквами: «С Новым 1994 годом!». За витринами в декабрьской темноте, как сцена, белела заснеженная площадка, освещённая прожектором. Герман увидел, что на эту площадку заезжают чёрные блестящие джипы.
— Неправильно это, — заметил Володя. Он тоже смотрел в окно. — Нехорошо, когда члены Штаба один за другим покупают себе такие машины…
Герман был согласен. Серёга, например, вообще не имел никакой тачки.
Бычегор впёрся в кафе, будто медведь; он был в огромной распахнутой куртке-аляске с косматым капюшоном. За командиром «Коминтерна» шли какие-то парни, человек пять — семь; в мелькании светомузыки Немец узнал Джона Борисова, Басунова и Уклонского. Девицы радостно завопили. Егор грузно опустился на стул и локтем, не заметив, уронил со стола фужер.
— Какой приятный сюрприз, Егор! — улыбаясь, сказала Марина.
— Штрафную! Штрафную! — кричали девицы, усаживая новых гостей.
Егор тупо смотрел на Марину, всю такую пышную, в платье и фате.
— Женился, Мопед? — едва выговорил он. — Позра… дравляю…
— Да это не жена, а сестра моя, — засмеялся и засуетился Мопед, хватая бутылку. — У меня жена дома… Накатишь, Егорыч?
Герман вдруг понял, что Быченко вдребезги пьян. Или обдолбан.
— Мудак ты, Мопед, а жена у тебя красивая, — вяло сказал Быченко, вставил в рот сигарету и застыл, ссутулившись, в ожидании огонька.