Ненастье
Шрифт:
— Собаку бы ещё взял, карацупа, — проворчала Марина. Она оробела от масштабов и сложности супермаркета, и это её разозлило. — Небось ключи к ящикам все одинаковые. Сумку тут оставить — всё равно что подарить.
Всё здесь удивляло. Удивляли турникеты на входе, колёсные тележки-корзины, классическая музыка по трансляции, транспаранты, висящие под потолком: «Хлебобулочные изделия», «Молочные продукты», «Консервы».
— Сто пудов у них все тележки укатят, — заявила Марина. — Самое то на даче возить чего-нибудь. Я бы тоже такую отработала,
Герман молчал. Что тут скажешь? Супермаркет — это круто.
Марина сердито бросила в корзину пару глянцевых журналов со стойки, точно это были учебники: неохота, а надо читать. Она словно согласилась, что к уровню жизни, при котором супермаркет — норма, следует готовиться.
— Бли-ин, сколько всё стоит… — с досадой сказала Марина, рассматривая витрину с алкоголем. — Слушай, Неволин, мы, оказывается, голодранцы. Мне нужны деньги. Ваще, ё-моё… Мне нужны деньги, деньги, денюжки…
Марина медленно шла вдоль полок, разглядывая товары один за другим. Герман шагал поодаль и катил тележку. Другие покупатели в супермаркете ничему не удивлялись; они что-то деловито складывали в свои корзинки и вели себя спокойно; их уверенность раздражала Марину, вызывала зависть.
— Неволин, почему тебе Быченко ничего не дал после вашей войны? — напрямик спросила Марина, перебирая упаковки с колбасной нарезкой.
Весь город знал, что «афганцы» развоевались с «динамовцами», убили их командиров и утопили плавучий ресторан. Марина сразу догадалась, что Герман участвовал в этих баталиях, хотя сам Герман ничего не рассказывал.
— Мариша, я просто водитель, — мягко ответил Герман.
— У Лихолетова ты тоже был просто водитель, а получил квартиру. Почему сейчас ничего не получаешь?
— С Егором у меня не такие отношения, как с Серёгой.
— А ты не понтуйся перед ним, а попроси.
— Мариша, давай не будем об этом.
Разговоры о деньгах у них с Мариной случались всё чаще.
— Жрать-то мы, значит, будем, а говорить не желаем? — Марина что-то швыряла в тележку. — Какой-то ты неправильный мужик, Неволин. У тебя, между прочим, семья — жена, ребёнок. А ты жопу греешь на зарплате.
— Мы поссоримся, — предупредил Герман.
— Ладно-ладно, поросюка, — сдалась Марина. — Я расстроилась, потому что тут столько всего… Смотри, «Грильяж в шоколаде». Я только один раз на Новый год такой пробовала. Да за него я кому угодно дам, куда скажут.
К Марине и Герману подошёл охранник.
— Девушка, вы или берите коробочку, или положите на место, а колупать не надо, — негромко попросил он.
Охранников в супермаркете вообще было много. Поглядывая направо-налево, они стояли почти в каждом проходе между стеллажами с товарами, словно здесь был не работающий магазин, а следственный эксперимент.
— Сука, — тихо сказала Марина, возвращая коробку на полку.
— Мы живём лучше многих, Мариш, — сказал Герман. — Сколько парней без работы сидят? Гуртьев или Сашка Флёров — те вообще на одну пенсию.
— Давай шоколадку
— Не превращайся в шпану.
Цветастое изобилие почему-то было неприятно своим самодовольством. Оно портило настроение так, как никакая бедность прилавков не портила.
— Ваши парни без работы, потому что прописки нет, — сказала Марина. — А прописки нет, потому что вам ордеров не выдали. Зря вы железную дорогу перекрывали, дурни. Мы с девками решили сами к мэру пойти и требовать ордера. Ельку я «на Сцепу» забираю, а сдать его в садик — нужна прописка.
— Про Ельку могла бы и со мной посоветоваться.
— Ты что, против? — тотчас ощетинилась Марина.
— Я не против, Мариша. Но о таких вещах надо советоваться.
Марина не выносила быть виноватой. Виноват всегда мужчина.
— Как с тобой советоваться, если ты нихрена не хочешь денег добывать? На садик тоже деньги нужны! Даже с пропиской туда без взятки не устроят!
— Что-нибудь придумаем, — мягко сказал Герман.
— Придумаем, ага, — скептически сморщилась Марина. — Давай лучше на обедах экономить. Будем сюда ходить и жрать втихаря. Я серьёзно, Неволин.
Они остановились у кассы. Марина расплачивалась и метала в Германа гневные взгляды, будто обвиняла в том, что приходится отдавать купюры кассирше. Герман молча перекладывал покупки в пакеты.
— Поймай тачку, — на улице угрюмо сказала Марина Герману, щурясь на июньское солнце и листву тополей. — В трамвае всё, что купили, раздавим.
В такси — разношенном, как тапок, «москвиче» — они сели на заднее сиденье. Марина молчала, а потом вдруг прижалась к Герману и схватила его за промежность — сразу хищно и ласково (ей вообще нравилось приставать к Герману в самых неподходящих местах или обниматься у всех на глазах).
— Германец, у меня к тебе дело, — жарко зашептала она.
— Я ни о чём не могу думать, пока там твоя рука, — еле выдавил Герман.
— Помнишь, я тебе говорила про свою работу? — Марина убрала руку.
Конечно, Герман помнил: Танцорка — бывшая «челночница», четыре палатки на Шпальном, Марина и Петухова — продавщицы…
— Я узнала, что Танцорка никому не отстёгивает. Платит за место, и всё. У неё нет крыши. Она тут так давно, что все думают, будто она под кем-то.
— И что с того?
— За неё никто не впишется. Мы с Петуховой можем её выпихнуть. Дело будет наше. Танцоркины «челночницы» всё равно свой товар к нам принесут. Будем рулить всей конторой вместо Танцорки. Там уже нормальные бабки.
Из магнитолы рвался запредельный глумливый рёв «Сектора Газа»: «Как у леса на опушке соловей ебёт кукушку! Только слышно на суку: чирик, пиздык, хуяк, ку-ку!»
Герман искренне подумал: может, он уже чего-то не понимает в жизни? Вполне вероятно. Раньше, при Серёге Лихолетове, он был солдатом. Но кто он сейчас? И командир ли ему Егор Быченко?