Нереал
Шрифт:
— Почему? — поведение этой тетки казалось Васе все более странным, но он знал, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, и не хотел лишний раз пускать в ход авторитет своего ведомства.
— Потому что вы позовете не родителей, а саму Настю, — вполне убежденно заявила учительница.
— Ну и что же тут криминального?
Вася честно не понимал, какую амбразуру норовит закрыть своим телом эта злобная тетка, а сама она, видимо, была уверена, что загнала его в тупик и что его ответ — признак поражения, отступления и скорого бегства. Поэтому
— А что тут криминального — спросите у вашего Друга!
— У которого? — Вася подумал, естественно, о сослуживцах.
— А у того, что за киоском прячется!
Мимо с гвалтом пронеслась толпа подростков, вся разом пропихнулась в двустворчатую дверь и унеслась по выщербленному бетону.
Так, подумал Вася, за нами следили. Но знать, что я заявлюсь в гости, эта мымра не могла. И вообще она меня впервые видит. Значит, она в окно высмотрела Игорешку. Но, поскольку она — дама занятая, часами сидеть на подоконнике не станет, то вывод один — Игорешка тут околачивается уже довольно давно, это — раз, и околачивается не впервые, это — два...
Что натворил этот безумец?
— Вы имеете в виду Игоря Синицына? — профессионально бесцветным голосом осведомился Вася.
— Да, я имею в виду Игоря Синицына.
— Который полтора года проработал в этой школе?
— Вот именно — полтора года. Теперь вы понимаете, почему я не могу допустить, чтобы он узнавал телефоны наших учениц?
— Нет, не понимаю, — жестяным голосом отрубил Вася. Тетка стала его раздражать. — Я был бы вам признателен, если бы вы объяснили, в чем дело.
— А ведь это я могла бы потребовать у вас объяснений, — тетка, похоже, совершенно забыла, что имеет дело с представителем угрозыска. — Приходите, ничего не объясняете, требуете сведения об ученице, требуете ее телефон! Я вот сейчас пойду позвоню вашему начальству и узнаю, действительно ли вас сюда посылали!
— Хорошо, — сказал на это Вася. — Звоните. Но если через двадцать четыре часа вам придется искать себе другую работу, и не в системе образования, — не жалуйтесь.
— Что?!.
— То, что слышали. Умышленно создавать препятствия для следствия, скрывать важного свидетели, угрожать представителю органов власти — этого всего, по-вашему, больше нет в уголовном кодексе? — не получив на свой риторический вопрос никакого ответа, Вася перешел в атаку. — Я не хочу тратить время на глупые препирательства. Через полтора часа я буду здесь с представителями РОНО и специалистом по психологии подростков, в чьем присутствии будет произведен допрос. Кроме того, будет интересно узнать, кто и сколько получил от хозяев газетного киоска за то, чтобы не вмешиваться в торговлю порнографией, спиртными напитками и наркотиками в десяти метрах от школы! Газеты будут просто счастливы опубликовать такой материал. Всего доброго!
Вася развернулся и зашагал к дверям.
Он знал эту гнусную породу склочниц, отточивших языки на беззащитной публике и теряющих всякое соображение,
— Постойте, постойте! — завопила учительница. — Какой киоск? Я впервые слышу про киоск!
— Тот самый, возле которого вы заметили меня с Игорем Синицыным, — напомнил Вася, остановившись, но повернув только голову и всем видом показывая — ухожу, ухожу, и через полтора часа ждите меня с наручниками.
— Да постойте же! — учительница забежала вперед. — Это все — одно недоразумение! Сейчас я вам все объясню.
— Порнографию я видел своими глазами. Пока я не привезу верхушку РОНО и прессу, Игорь присмотрит, чтобы никто из вас не предупредил киоскершу.
— Хорошо, пусть пресса приезжает! У меня тоже найдется, что ей рассказать!
— Что вы имеете в виду?
— То, почему ваш друг Синицын вылетел из нашей школы!
Тут Вася очень кстати вспомнил одну испанскую пословицу из арсенала Игоря. Весьма нелепо, имея стеклянную крышу, гласила пословица, кидать булыжниками в соседей.
— Я полагаю, это несоизмеримо с наркотиками в газетном киоске, — возразил он, не желая показывать, что крыша-то и у него — стеклянная.
Учительница задумалась.
Очевидно, она была все же лучше, чем показалась с первого взгляда. Возможно, в своей студенческой молодости она даже играла в карты. И сейчас дело явно дошло до размена козырей.
— Я думаю, лучше нам обо всем этом побеседовать не тут, а в учительской. Меня зовут Марья Геннадьевна.
— Там полно народу, — как можно более брюзгливо ей возразил Вася. — Меня — Василий Федорович. Нам будут мешать.
— Урок уже начался.
И она действительно привела следователя в учительскую, где, кроме необъятного круглого, еще сталинских времен, стола имелся еще уголок отдыха, недорогой, правда, но расположенный искусно — чтобы действительно те, что исхитрятся туда пролезть между шкафами, оказались отрезаны от внешнего мира.
С учительницей, стоило ей сесть в кресло, сделалось что-то странное. Вася бы даже назвал это перевоплощением. Видимо, она связывала низкие кресла и журнальный столик с образом дамы, принимающей в салоне высокопоставленных гостей. В холле школы можно собачиться и грубить. В салоне, пусть даже выгороженном обшарпанными шкафами, — томно язвить и выделываться под графиню.
— Значит, вы не знаете, почему ваш друг вынужден был покинуть школу?
Артисткой, выдающейся артисткой была Марья Геннадьевна! И Вася слишком поздно понял это. О-о, как она выговорила слово “друг”, у нее даже шею перекорежило, физиономию наискосок развернуло и рот набок поехал! А как торжественно прозвучало “вынужден был”! А сколько шипу подпустила она в эту невинную фразу! Ровно столько, сколько нужно, чтобы прозвучало зловеще, но ни в коем случае не навело на мысль о гадюшнике.
— Очевидно, он не ужился с творческим женским коллективом, — предположил Вася. Его интонации ему самому были противны, но ничего не поделаешь, салон есть салон.