Неспящие

Хьюстон Чарли

Печальный мир.

Винни воспользовался перерывом в очереди покупателей, чтобы достать из ледника банку мексиканского пива «Текате», открыл ее, обошел прилавок и опустился на другое ведро.

— Мара Сальватруча, мать их. Этот парень привел сюда свою бабку, специально чтобы начать заваруху. Один из ихних хефе [22] заявился тут ко мне на прошлой неделе. Они хотят наложить лапу на рыбную торговлю. В порту им уже все отдают долю, этим сальватручам. Там эти пустые грузовые контейнеры, которые накопились с две тысячи восьмого, с девятого, вот они и крышуют беженцев от засухи из Внутренней империи, которых Агентство по чрезвычайным ситуациям туда напихало. Этим еще повезло. Новичков вообще селят в машинах, которые так и не вышли из доков, когда автосалоны

накрылись медным тазом. Короче, они навели свои порядки в портах и теперь думают, что имеют право на долю от всего, что только ни выходит из Тихого океана. У этого панка татуировки на веках — красные глаза чудовища, прямо на веках. У него такой порядок, сначала он тебе говорит, чего ему надо, что он с тебя возьмет, потом, типа, у вас разговор с глазу на глаз, только он закрывает глаза. Вроде как хочет напугать тебя до смерти, во-первых, эти глаза жуткие, а потом еще идея, что он такой крутой, раз может прямо перед тобой закрыть глаза и не волноваться насчет того, что ты будешь делать. Как-то раз Виреак, ну, который там, он как-то отошел облегчиться. И не думай, что это какое-то дурацкое совпадение, что этот подонок пришел с меня вымогать, как раз пока Виреак сидел на толчке. И вот он мне заявляет, мол, вышел новый налог на рыбу. И они будут брать по фунту с каждых трех, которые я доставляю на «Карнавал». Целую треть с того, что мой дядя Пауло и двоюродные братья ловят на моей же лодке. Треть того, что я покупаю у ребят, которые каждый вечер на закате везут свой улов с пирсов. У ребят, которые, как раньше, закидывают лески через парапет, кладут улов в плетеные корзины и везут их сюда на велосипедах. Не только с Венис и Санта-Моники; у меня есть один парень, он везет из Хантингтона. Целую треть. И вот он говорит мне, мол, это новый налог, а потом придвигает ко мне башку и закрывает глаза. И стоит, ждет, чтоб я прогнулся.

22

Jefe — босс (исп.).

Я высосал мидию из раковины, разжевал ее.

Винни сделал длинный глоток пива и вытер рот тыльной стороной толстой ладони с поблекшей голубой сеткой морских наколок.

— А я вот что сделал…

Он ухмыльнулся, показывая большие квадратные зубы цвета старой слоновой кости.

— Опять занялся своими делами. Этот подонок стоит там, десять, двадцать секунд стоит, может, даже полминуты. Народ вокруг смотрит на все это и начинает посмеиваться. Я спокойно разделываю желтохвоста для одного типа, который держит суши-лавку там, подальше, а этот полудурок стоит с закрытыми глазами. И он же не один. С ним его шайка. Еще три подонка с татуированными мордами, стоят и не знают, что делать. Пялятся друг на друга. «Что делать-то? Не знаю». Они знают только одно, что никому неохота быть тем, кто постучит их шефу по плечу, чтоб он открыл глаза и увидел, что я вот так взял и макнул его рожей прямо в кучу презрения. Никому неохота смотреть на него, когда до него дойдет, как он облажался. И вот они все стоят кружком, народ вокруг уже смеется в голос, и тут этот подонок открывает глаза.

Винни плюнул в середину между ободранными носками его поварских башмаков.

— Он хотел сделать одну очень плохую вещь. Только я держал в руке нож для разделки, да и мясной крюк у меня был прямо под рукой. Бог знает, что там было на уме у этих сопляков, но никто из них и кулака не поднял. Он знал, что стоит ему дернуться, как его вспорют от задницы до глотки, даже если его парни в меня выстрелят. И так у нас было сальвадорско-итало-американское противостояние несколько секунд. Потом Виреак вышел из сортира.

Винни залпом проглотил остаток пива, смял банку, бросил ее в ящик со льдом, из которого взял, и рыгнул.

— В общем, на этом дело и кончилось. Они распихали каких-то старушенций, сперли несколько апельсинов вон там с тележки, поклялись, что не пройдет недели, как они заставят меня сожрать собственный член, и отвалили.

Винни достал пачку украинского поддельного «Салема» из кармана своих штанов в черно-белую клетку и закурил сигарету от одноразовой зажигалки «Чьяпас Хуарес».

— Этот сегодняшний подонок — первый, который вернулся. Я тебе отвечаю, игра предполагалась такая, что он приведет бабусю, потому что она вечно пререкается то с пекарем, то с мясником из-за цены. Он думал, что влезет в ссору, пырнет меня и отвалит. Никто ему не сказал, что, даже если он меня ударит, в конце концов ему придется иметь дело с Виреаком. Никто

ему ничего не сказал, потому что, я тебе отвечаю, наверняка это чей-нибудь придурочный двоюродный брат и никого не волнует его задница. Они решили, может, ему повезет, он воткнет в меня нож, и я окочурюсь. А что будет с ним, плевать. Главное, им надо, чтобы я понял, что разговор не окончен. Но они хотели, чтоб он хотя бы вытащил ножик и маленько меня порезал. Хоть как-нибудь. Не рассчитали, что бабуся окажется умнее, чем все их задницы, вместе взятые. Эта старая баба, она знает, что почем. И увела своего ниньо подальше. Молодец. Не то чтоб я стал скучать по этакому подонку, но тем лучше для нее, что она его увела.

Он сделал длинную затяжку и выдул клуб дыма в ночь.

— Тем лучше для нее.

Я поворошил пустые ракушки, думая, не пропустил ли я какую-нибудь, выискивая последнюю креветку или корюшку, которая, может быть, спряталась на дне, но, увы, надежда не оправдалась. Я скомкал промасленную бумагу с раковинами внутри и бросил ее в белое пластмассовое ведро.

— Ну, Винни, пальчики оближешь.

Он стряхнул пепел с сигареты большим пальцем, порезанным и загрубевшим от тысяч рыболовных крючков.

— Если позволишь, я тебе сделаю что-нибудь настоящее. Возьму окунька, почищу, полью оливковым маслом, натру морской солью и перцем, положу внутрь пару лимонов и брошу всю эту красоту на гриль, вот прямо так. Потом возьму красной картошки у той дамы, которая торгует картошкой, заверну в фольгу, брошу в угли. У салатной дамы возьму маленько рукколы. Когда окунь приготовится, покроется хрустящей кожицей, глаза начнут вылезать, я выложу его на зелень, сбоку картофелины с оливковым маслом, солью, перцем и укропом, и дам тебе лимон. И будешь есть прямо так. Окунь на гриле с салатом. Черт, я даже дам тебе настоящую вилку. Скажи одно слово, и я тебе все приготовлю, когда захочешь.

Я поднял обе руки:

— Полный восторг. — Я показал на мои помятые штаны и куртку: — Только для такого пира мне нужно прийти в приличной одежде. В смокинге. Не меньше.

Винни улыбнулся:

— Так и сделай, надень фрак и валяй сюда. Я найду скатерть. Где-то поблизости продают лен. Я найду скатерть и салфетку, чтоб ты засунул ее за воротник. По высшему разряду.

Я достал носовой платок из кармана и вытер жирные пальцы и губы.

— Ради этого стоит ждать будущего.

Он бросил окурок и дал ему с шипом угаснуть в луже растаявшего льда, которая натекла из ледников.

— Да, ради этого стоит ждать будущего. Кто бы отказался от такого?

Я тщательно сложил и убрал платок.

— Винсент, мне нужно с тобой кое о чем переговорить.

Он нагнулся через прилавок, взял с гриля одну пустую сковороду и постучал ею по боку «эль-камино». В ответ пассажирская дверь заскрипела и открылась, и наружу, потирая глаза, вылез упитанный смуглый подросток в окровавленном белом фартуке и клетчатых брюках.

Винни поднялся и заменил сковороду на гриле.

— Я пройдусь, Чиччо.

Мальчишка кивнул, зевая.

Винни показал на ледники:

— Надо сбыть угря, пока он не протух.

Мальчишка почесал в курчавых рыжих волосах.

— S'i, Zio Vincenzo. Anguilla. S'i. [23]

Я встал, отряхнул зад и пошел за Винни прочь от его рыбной лавки по извилистым проходам «Карнавала», прочь от прилавков с едой и тележек, сгрудившихся возле ворот, откуда к ним легко могли подойти посетители, которые не интересовались разной глубинной эзотерикой.

23

Да, дядя Винченцо. Угря. Да (ит.).

В то время как внешние слои «Карнавала» имели характер рынка на границе, где много торговли и мало законного порядка, внутренняя часть производила впечатление арабского рынка в военной зоне, где изобиловали возможности потеряться в иносказательном, буквальном и фатальном смысле. Насколько далеко ты хотел проникнуть, полностью зависело от тебя.

По мере того как обслуживаемые желания становились все более извращенными, количество неспящих увеличивалось. Существуя на дальнем пределе человеческого опыта, они отличались вкусами, ожидать которые можно было только от них. К примеру, даже я не понимал, в чем привлекательность того, чтобы вколоть лошадиную дозу амфетамина и лечь в камеру сенсорной депривации. Однако популярность этой услуги удостоверяла длинная змеящаяся очередь изможденных людей.