Неспящие
Шрифт:
— Полицейский Хаас, на кого вы работаете?
Парк посмотрел на свой пистолет.
— На полицейский департамент Лос-Анджелеса.
Он опять посмотрел на меня.
— Я полицейский.
Правда этих слов была такая простая и неприкрытая, не прикрашенная обманом, что я чуть не засмеялся.
— Да уж, это точно.
Парк увидел другие трупы.
— Зачем вы привели их сюда?
Я поднял руку отрицающим жестом:
— Нет, это не мои. Моих я убил раньше. Этих послали за вами. И за вашей семьей.
Он уже качал головой,
— Это личная охрана Афронзо.
— Именно так.
— Вас зовут Джаспер.
Я кивнул:
— Да.
Парк смотрел на свой пистолет, взвешивая его.
— Он сказал, что вы опасны. «Это не тот человек, которого вы хотели бы видеть рядом со своими близкими», он так сказал.
Я кивнул:
— Думаю, насчет этого он прав. Могу я спросить, кто «он»?
— Парсифаль К. Афронзо-старший. Он думал, вы мертвы.
Я на секунду навострил уши. Я слышал Омаху, но на самом деле я различал странную мелодию жизни этого человека, сплетающейся с моей жизнью. Что-то такое, чего я раньше не слышал. Возможно, диссонанс превращался в ассонанс.
Я снова кивнул:
— Думаю, мир, возможно, стал еще загадочнее в последнее время.
Парк смотрел только на свой пистолет.
— Еще загадочнее, чем брак.
Я смотрел, как он смотрит на пистолет в руке.
— Я был женат очень недолго, когда был очень молод, и все-таки я знаю, что вы преувеличиваете.
Он, может быть, улыбнулся:
— Только чуть-чуть.
— Да, с этим я соглашусь.
Его палец подполз ближе к спусковому крючку.
— Что случилось? С миром? Почему никто не старается его исправить?
Мой пистолет был все еще опущен, но палец лежал на крючке.
— Наверное, потому, что никто не верит, будто еще можно что-то исправить. Людей растили в фатализме и насилии. Чувство беспомощности пронизывает взаимодействие обычного человека с миром. Люди хотят, чтобы мир был удобным и знакомым. Но они перестали думать о завтрашнем дне в каком-либо конкретном смысле. Они больше не верят в него. Потому что не хотят о нем думать. О том, как там будет трудно. Тем, кто останется.
Парк еще смотрел на пистолет.
— У меня нет шансов, да?
Я не мог знать, что он имеет в виду, поэтому ответил на ближайший вопрос:
— Нет. Если вы попытаетесь поднять пистолет, я выстрелю и убью вас. И долгий разговор, который у нас должен быть, тайны, которые мы должны раскрыть, — все погибнет. К моему большому сожалению.
Он снял курок с боевого взвода, поставил на предохранитель и бросил пистолет рядом с человеком, которого убил.
Свой пистолет я все еще держал в руке.
— Мне нужен диск, полицейский Хаас.
Парк отвернулся.
— Это невозможно.
Он сделал шаг, повернувшись ко мне затылком.
— Это вещественное доказательство преступления.
Я поднял оружие.
— Он нужен мне. Парк покачал головой:
— Нет. Мне нужно к жене и ребенку.
Он пошел вперед по коридору, уходя с линии огня.
— Мы
Вместо этого я прошептал про себя одностишие, очень короткое, которое сочинил тут же.
— Паркер Хаас, плачущая Омаха и его неспящая Роуз. Есть и другие вещи в жизни, кроме убийства. Я почувствовал, что у меня есть шанс быть рядом с ними. Хотя бы недолго.
Глава 26
Омаха плакала. А Роуз становилось все хуже.
Ее оживление в те часы, которые мы провели за разговором до прихода Парка, спало. Прошлое больше не поддерживало ее на плаву, и она снова тонула в настоящем. Я смотрел, стоя у двери в спальню, как Парк рассказывал ей правду о том, что случилось минуту назад. В ее состоянии хватило бы любого обмана, и, может быть, так было бы милосерднее. Но от этого честность просияла еще ярче.
Тогда я оставил их на несколько минут, достаточных мне, чтобы дотащить трупы через заднюю дверь по лужайке в переделанный гараж. Мультипликационные скелеты плясали на трех мониторах. Я секунду наблюдал за ними, потом вернулся к своей задаче.
Я нашел рулон брезента и отнес его в дом, накрыл самые большие лужи крови в гостиной. Целая охапка полотенец из ванной, рассыпанная по полу, снизу уже намокла. К тому времени, как я вернулся в спальню, мои штанины также намокли.
Парк левой рукой держал плачущую дочь и одновременно правой прижимал влажное полотенце к затылку Роуз. Роуз лежала лицом вниз на кровати, у нее дергались мышцы челюстей, задней поверхности ног, верхней губы. Она скрючила правую руку, словно лапу с когтями, и длинными дугами водила ею по простыням, обгрызенные ногти тихо скребли по ткани.
Она шептала:
— Вверх, вверх, шифт, пробел, пробел, пробел, вправо, таб, таб, вверх, пробел.
Парк посмотрел на меня:
— Это клавиши.
Я кивнул:
— Да. Заводной Лабиринт. Она сказала мне, что наизусть запомнила последовательность, по которой через него прошла.
Ее речитатив не умолкал. Бормочущее заклинание, эпопея ее подвига.
Я показал на пол:
— Можно сесть?
Парк не ответил. Я остался стоять.
Теперь он был неподвижен, с плачущим ребенком на руках и угасающей женой, которая с широко раскрытыми глазами лежала на кровати.
— Я должен что-то сделать.
Я оттянул брюки в тех местах, где они продолжали прилипать.
— Да, и я тоже.
Он взглянул на меня.
— Зачем вы здесь?
Только когда он задал вопрос, я понял, что не знаю ответ. Зачем я тут? Конечно, я давно должен был уйти. Завладеть диском, бросить трупы на их местах, смести все другие препятствия и выполнить свой договор с леди Тидзу.
Я заговорил без мысли, давая моим словам донести смысл до меня самого.
— Я здесь для того, чтобы кое-что закончить. Кое-что, над чем я работал много лет. Всю свою жизнь.