Нимфа
Шрифт:
— Кто — он?
— Мне так жаль, милорд. — Она закрыла глаза и склонила голову на грудь Криспину.
— Почему?
— Это я виновата. Мне следовало уйти. А теперь ваша великолепная спальня полностью уничтожена из-за меня.
— Готов признать, что твои прикосновения воспламеняли меня, но не думаю, что они могли так же подействовать на шелковые простыни, — небрежно отозвался Криспин.
— Это не шутки, милорд, — взглянула на него Софи.
— Я и не шучу. Но как ты можешь быть виной пожара?
— Это он поджег ваш дом из-за того, что я оказалась здесь. Он узнал об этом и решил наказать меня, напомнить мне о том, что я грязная и порочная.
— Кому? — всерьез заинтересовался ее словами Криспин. — Кому ты принадлежишь? Кто этот человек? Ты замужем?
— Нет, — ответила она тихо, стараясь решить, насколько ему можно открыться. Биение пульса отдавалось у нее в ушах; запах потного тела Криспина несколько успокоил ее, и она заговорила: — Когда мне было пятнадцать, мои родители погибли при пожаре.
— Мне очень жаль, Софи. Я не знал. — Он притянул ее ближе.
— Мало кто знал об этом. Но больше всего меня потрясло не это, а то, что случилось после. — Она замолчала, но потом решила продолжить: — Был один человек. Он сказал, что любит меня. Он вытащил меня из огня и отвез куда-то, чтобы, как он сказал, помочь мне. — Софи глубоко вздохнула. — Он запер меня в комнате без окон, в маленькой темной каморке, еще меньшей, чем эта туалетная комната. — Она невольно вздрогнула, вспомнив об этом. — Он продержал меня там три недели в полной темноте, пока я не сбежала. Долгие, ужасные дни одиночества и мрака. Я стучала в дверь, кричала, звала на помощь, но никто не отзывался. Только он. Он приходил каждый день и сидел под дверью часами, разговаривая со мной шепотом. — По щекам Софи потекли слезы, но она не обращала на них внимания. — Я пыталась зажать уши руками, спрятать голову, забиться в дальний угол каморки, но его слова настигали меня повсюду, наполняли темноту, преследовали меня. Наконец я перестала понимать, слышу ли я их в действительности, или они звучат в моем мозгу. Я перестала понимать, кто произносит эти слова — он или я сама. Он говорил, что я порочная, что я соблазняла его и склоняла к отвратительным, непристойным действиям. Он говорил, что я пыталась очаровать его, подвергала дьявольскому искушению, но у меня ничего не вышло, потому что он оказался стойким. Он говорил, что я грязная, что мое тело развращенно и мысли развратны, что мной владеет дьявол. — Ее голос дрогнул. — Он говорил… — Она была не в силах продолжать.
Криспин крепче прижал ее к груди, а когда ее рыдания несколько утихли, осторожно спросил:
— Что еще он говорил?
Софи продолжила со слезами на глазах:
— Он сказал, что меня нужно было наказать, показав опасность моего распутства, моих противоестественных желаний. Это он поджег дом. И сказал, что я виновата в смерти наших родителей, что это моя похотливость убила их. — Софи зажмурилась, чтобы сдержать слезы и справиться с болью. Криспин чувствовал, как она дрожит. — Он сказал, что если я покорюсь ему, то он никому не расскажет о моей распущенности. Сказал, что никто никогда не захочет взять меня в жены, если всем станет известно, кто я, какая я; что я принадлежу ему и всегда буду принадлежать, потому что только он знает, как меня любить, и я никогда не смогу скрыться от него. И вот сегодня…
— Но ведь тебе удалось бежать от него, — перебил ее Криспин. — Ты спаслась и теперь находишься в безопасности. Он не сможет добраться до тебя.
— Он уже добрался, неужели вы не поняли? Он поджег ваш дом, как некогда дом моих родителей. Чтобы заполучить меня. Чтобы напомнить мне. Чтобы показать вам, какая я. — Она отстранилась от Криспина и
Софи слышала, как изменилось его дыхание, чувствовала, как напряглись его мускулы при мысли о том, кого он укрыл в своем доме. Она боялась рассказать ему о себе, боялась, что Криспин увидит в ней порочность и подтвердит каждое сказанное тем человеком слово. Однако в глубине души она все же надеялась, что этого не произойдет.
Но Криспин не оправдал ее надежд. Он напрягся и отодвинулся от нее, очевидно, соглашаясь с мнением ее врага. Она действительно распутница, принесшая стольким людям боль, виновная в человеческой смерти, в разрушении его дома, его жизни. Софи увидела, что Криспин собирается заговорить, и остановила его жестом, не касаясь губ рукой.
— Пожалуйста, не говорите ничего. Я все понимаю. Мне надо уходить.
— Почему вы все время хотите уйти? И что, интересно знать, вы понимаете? — строго спросил Криспин. Гнев, который он испытывал по поводу поджога, мгновенно перешел в ярость, направленную на того, кто посмел так жестоко, так оскорбительно обращаться с его прекрасной, божественной, чувственной Софи. — Кто он? — Криспин решил разыскать и убить ее обидчика.
— Я не могу сказать, кто он. Я не разглядела его лица в ночь пожара, а потом все время было темно, — неуверенно отозвалась Софи. — Мне жаль, потому что вы, вероятно, хотите поблагодарить его за предупреждение обо мне. Но я действительно не могу назвать его имени.
— Вы думаете, я хочу его поблагодарить? — Криспин был настолько потрясен ее словами, что не обратил внимания на их двойственный смысл.
— Конечно, нет, — поспешно поправила себя Софи. — Особенно после того, что он сделал с вашей спальней. — Она поднялась. — Простите, мне пора. Могу себе представить, каково вам видеть меня после всего, что случилось.
— Неужели? — Криспин смотрел на нее снизу вверх и восхищался ее обнаженным телом, освещенным лунным светом. — И каково же?
— Не будьте таким жестоким, милорд. — Она старалась говорить спокойно, но Криспин видел, что она дрожит всем телом. — Я не осуждаю вас за то, что вы находите меня отвратительной. Даже мерзкой. За то, что вы хотите, чтобы я ушла. За то, что мое присутствие… — она замялась, подбирая верное слово, — причиняет вам беспокойство.
Наступила долгая пауза, в течение которой Софи все еще надеялась, что он простит ее.
— Беспокойство, — повторил за ней Криспин. — Да, вы причиняете мне беспокойство.
— Прощайте, милорд, — сказала она и, быстро отвернувшись, чтобы Криспин не увидел ее слез, направилась к двери. Худшие ее опасения подтвердились как нельзя более очевидно.
— Подождите, — окликнул ее Криспин, когда она уже взялась за ручку двери. — Вы не дали мне закончить. — Он поднялся с пола и подошел к ней.
— Я все это уже слышала однажды и не хочу услышать снова. Особенно от вас. — Голос ее дрогнул.
— И все же вам придется меня выслушать, — Криспин положил руки ей на плечи и повернул ее к себе. — Когда вы рядом, Софи Чампьон, я испытываю ни с чем не сравнимое удовольствие. В вашей улыбке я вижу красоту, о существовании которой никогда не подозревал. С вами я готов смеяться от радости, как давно уже не смеялся. Я теряю здравый смысл, мой разум мне не принадлежит, и я никакими силами не могу убедить свой рот в том, что на свете есть вещи более вкусные, чем ваши губы. — Он говорил серьезно, без тени улыбки. — Все это причиняет мне огромное беспокойство. И одновременно делает счастливым.