Нить курьера
Шрифт:
Федчук не возражал, и я предупредил Ибрагима о предстоящей поездке.
На следующее утро мы выехали в Венгрию. В мыслях я был уже там и со стороны присматривался к пока еще загадочной фигуре киномеханика Ползунова. Постепенно я пришел к выводу, что солдатом, переодевавшимся в машине, скорее всего был не отпускник, возвращавшийся в часть. Встречу с отпускником трудно предусмотреть. С отпускником всегда возвращаются его сослуживцы, от которых нелегко ускользнуть и еще сложней — объяснить исчезновение.
Переодевавшимся в автомашине
Ведя машину поочередно, мы быстро мчались по широкой асфальтированной дороге к венгерской границе.
Часам к десяти утра пересекли границу, а к полудню прибыли в авиационный штаб.
Я сразу же обратил внимание на серьезные непорядки.
Ворота во двор были распахнуты настежь. Часовой, видя, что в машине люди в военной форме, пропустил нас, не остановив машину и не потребовав документов.
Никем не остановленные, мы зашли и в здание штаба, хотя у входа в него тоже стоял часовой.
«Вот так и начинается потеря бдительности, — подумал я. — Именно такие мелочи, западая в душу людей, делают их равнодушными, доверчивыми».
В отделе контрразведки я задержался недолго — надо было увидеть командира и начальника политотдела соединения, пока они не уехали на аэродром. Поэтому, пригласив с собой начальника контрразведки, я сразу же пошел к ним.
Два пожилых, несколько располневших офицера — полковник и подполковник — поднялись нам навстречу. Они поздоровались, пригласили к столу:
— Не часто нас жалуют офицеры из группы войск своим посещением, — улыбаясь, сказал полковник и добавил, усаживаясь в кресло, — чем могу служить?
— Я буду интересоваться, — доложил я о цели своего приезда, — только двумя вопросами. Поступили сведения о том, что нарушаются приказы командующего о порядке командировок военнослужащих в штаб группы и об усилении охраны аэродромов и расположений штабов.
Командир соединения и начальник политотдела переглянулись.
— В отдельных случаях, которые нами проверяются, — продолжал я, — эти нарушения привели к весьма тяжелым последствиям. Я говорю об одиночных командировках.
— Простите, — спросил, перебивая меня, полковник, — вас специально направили к нам, как в наиболее неблагополучное соединение?
При этом его седые брови взлетели вверх.
— А вам не приходилось слышать, — вмешался в разговор начальник политотдела, — что на весенней инспекторской проверке наше соединение заняло одно из первых мест и получило награды?
— Все это я слышал, — ответил я, — и рад вашим успехам. Но выясняется, что, вопреки приказу, вы направляли своих подчиненных солдат в Вену без сопровождающих, что вопросы охраны у вас преданы забвению. Ворота во двор штаба, как и сегодня, всегда нараспашку, пропуска и документы не проверяются…
Командир и начальник политотдела заерзали на своих: стульях.
— Кое-кто
— Лихо, лихо, — замотал головой командир, употребив словцо из своего повседневного лексикона. — Но полеты, вы знаете, как они изматывают. А как влетает за них. Охрану если проверят один раз в год, и то слава богу.
Он пристально посмотрел на меня испытывающим взглядом. Взял из коробки папиросу, размял ее и, закурив, продолжал:
— Напишут что-нибудь для порядка. Дадут ценные указания. А за полеты спрашивают в день по пять раз. И уж если сорвал раз-другой, без всяких объяснений готовь себе стул пожестче.
Командир соединения встал и начал быстро ходить по комнате. Начальник политотдела продолжал сидеть, читая какую-то бумагу.
— Пожалуйста, — обратился я к подполковнику, — вспомните, направляли ли вы в Вену кого-либо из солдат вашей части одного?
— Бывает, направляем больного в госпиталь, — робко сознался командир..
— Кроме киномеханика, никого, — уверенно заявил начальник политотдела.
— А разве в отношении киномеханика есть оговорка в приказе? — спросил упорно молчавший до этого начальник отдела контрразведки соединения.
Начальник политотдела повернулся к нему и, словно осененный догадкой, раздраженно заговорил:
— Очевидно, Иван Данилыч, мы вам обязаны этой ревизией… — Он осмотрелся и, видя, что его замечание осталось без внимания, продолжал более спокойно — Да вы не знаете нашего киномеханика, — это же замечательный парень, передовой комсомолец, исполнительный, дисциплинированный, все свободное время посвящает учебе: готовится поступить в нефтяной институт.
Он посмотрел на командира соединения, ища у него поддержки. Но тот возразил:
— Это не совсем так, Ползунов еще не изучен. В Вене он выпадал из-под контроля. К тому же замкнут и никак не может рассчитывать на какое-то абсолютное доверие, — помолчав, он добавил — больше того, при всей его подтянутости, меня всегда что-то отталкивало в этом типе. Например, противная манера пресмыкаться перед всеми, кто «наверху». Кажется, он уважает не человека, а должность. Начальник политотдела посмотрел на командира с недоумением и досадой. У него было растерянное выражение лица. Но говорил он уверенно:
— Да нет, я верю Ползунову. Но раз вы считаете его одиночные поездки недопустимыми, больше одного посылать не буду, — и он пожал плечами, как бы давая понять, что претензии к нему не вполне обоснованы.
— Вот вы говорите, что верите Ползунову, — вмешался в разговор я. — Я понимаю, как это хорошо верить в человека. Каждому дано право оценивать своего подчиненного, и этим правом каждый пользуется, как умеет. Но нарушать приказы, в угоду своему мнению, это уже слишком. Приказы помогают нам сохранять военную тайну и ограждать наших людей от происков вражеской агентуры.