Нить
Шрифт:
Жандармов, военную полицию, которых и раньше боялись и презирали, стали ненавидеть еще больше – теперь они служили немцам. Выбор у них был невеселый. Если бы они отказались сотрудничать с оккупационными войсками, их ждали бы пытки и казнь. Некоторые остались на своих местах и, рискуя жизнью, помогали Сопротивлению, но попробуй отличи «хорошего» жандарма от «плохого». Лучше уж держаться от них подальше – на всякий случай.
– Встретимся ровно через сутки, – сказал Димитрий. – Я приду на улицу Ирини в шесть часов.
Он надеялся там хоть краем
Димитрий посмотрел на часы. Просто чудо, что они еще идут после многих месяцев под дождем и снегом, в грязи и сырости. Часы были дорогие, швейцарские – подарок отца на двадцать один год, и Димитрий поначалу надевал их крайне неохотно. Они символизировали страсть отца к деньгам и статусу, и Димитрию было неловко носить их в университете, чтобы не выделяться. В ту ночь, когда юноша уходил из дома, он схватил их в последний момент, понимая, что они могут оказаться полезными – на худой конец, можно будет продать. Теперь же, когда стекло было исцарапано и золотой корпус потускнел, Димитрий полюбил часы и даже стал им доверять. Много раз их точный механизм оказывался бесценным, когда ему и другим партизанам приходилось ориентироваться в горах.
– Тогда до завтра, – сказал Элиас. – Передавай от меня привет своим родителям.
– И ты своим от меня, – отозвался Димитрий.
Элиас свернул на север, к старому городу, и затерялся в путанице улочек, ведущих к Ирини.
Димитрий двинулся дальше по тихой улице вдоль моря.
Вокруг никого не было видно. Город словно вымер. За десять минут быстрым шагом Димитрий добрался до улицы Ники. Дом оказался еще больше и внушительнее, чем ему помнилось. Димитрий позвонил в звонок, и сердце у него бешено заколотилось. Во многих подобных домах расположились немецкие офицеры, и Димитрий вдруг понял, что его вот-вот могут арестовать. Такого страха он не испытывал за все месяцы в горах. Он ведь уже давным-давно не имел связи с родителями и совершенно не представлял, кто сейчас стоит за дверью.
Не успел молодой человек решить, бежать или нет, как услышал, что отодвигается тяжелый засов – медленно, словно кому-то там, за дверью, так же страшно. Когда Павлина увидела, кто на пороге, она от неожиданности зажала рот руками.
– Матерь Божья! Димитрий! – задохнулась она от удивления. – Входи же! Входи!
Служанка втащила его в прихожую, отстранилась и оглядела – радостно и в то же время озабоченно.
– Погляди-ка на себя! – сказала она и перекрестилась несколько раз подряд. – Что они с тобой сделали?
Этот вопрос не требовал ответа. Димитрий и сам знал, что вид у него усталый и изможденный. Он увидел свое отражение в зеркале в прихожей – в первый раз за много месяцев. Непонятно только, кого Павлина имела в виду под «ними». Каких-то врагов, наверное. Немцев? Или других греков?
– Вот мама твоя обрадуется, когда тебя увидит! Она наверху.
– А отец?
– Должно быть, у себя в торговом зале.
Димитрий взлетел по лестнице через три ступеньки, помедлил одно мгновение
– Мама. Это я.
Уронив книгу, Ольга вскочила и тут же оказалась в крепких сыновних объятиях.
– Димитрий…
Слов не было, только слезы – оба плакали, не стыдясь. Наконец мать отстранилась, чтобы получше разглядеть сына.
– Глазам не верю – неужели это ты? Я так волновалась. Думала, никогда тебя больше не увижу! От тебя же не было ни словечка! Больше года… – Слезы так и бежали по ее щекам.
– Я не мог послать письмо. Неоткуда было. Прости, мама, мне правда очень жаль.
– Я так рада тебя видеть…
Они еще несколько минут постояли, обнявшись. Наконец Ольга немного успокоилась и вытерла лицо. Ей хотелось как следует насладиться радостью от возвращения сына.
– Сядь, – сказала она. – Рассказывай обо всем. Обо всем, что с тобой было. Рассказывай, где ты был!
Они сели рядом на кушетку.
– Видишь ли, я должен тебе кое-что объяснить, – серьезно сказал Димитрий. – Кое-что очень важное.
– А подождать с этим нельзя, любовь моя? Скоро отец придет. Ты же дома теперь, времени еще будет сколько угодно, – улыбнулась она.
– В том-то и дело, мама, не будет у меня сколько угодно времени.
– Что это значит, милый? – спросила мать с глубоким разочарованием в голосе. – Ты же только что пришел. И война уже закончилась.
– Ну, мама, ты же сама понимаешь, что это не так, – мягко ответил Димитрий. – Война далеко еще не кончена.
– Твой отец считает иначе.
– Что ж, тут мы, вероятно, не сойдемся. Борьба продолжается. Тысячи людей не сдались. Немцы и итальянцы – наши враги, и пока они на нашей земле, мы будем с ними драться.
Ольга смотрела на сына со смешанным выражением любви и смятения. Он вернулся к ней, но она чувствовала, что кто-то вот-вот снова его отнимет.
– А кто такие «мы»? – спросила Ольга.
– ЭЛАС.
– ЭЛАС? – шепотом переспросила она. – Ты записался в коммунисты?
– Я записался в организацию, которая сражается против немцев, – с вызовом ответил сын.
– Вот как, – протянула мать, явственно побледнев.
– Мы сражаемся за тех, кто не может сражаться сам, мама, – добавил Димитрий.
Тут Ольга краем глаза заметила какое-то движение. Никто из них не обращал внимания на сквозняк из-за приоткрытой двери.
– Константинос! – воскликнула Ольга, удивленная, что муж вернулся так рано. – Смотри! Смотри, кто пришел!
Димитрий встал, и отец с сыном оказались лицом к лицу. Димитрий заговорил первым.
– Я вернулся. – Он не знал, что еще сказать.
Константинос откашлялся. Напряжение висело в воздухе. Димитрий уже чувствовал, что отец весь кипит гневом. Похоже, за время его отсутствия ничего не изменилось – он понимал, что сейчас начнется вежливый разговор, который закончится неизбежным взрывом.