Нить

Хислоп Виктория

– Не могла бы ты принести наверх чая с мятой, Павлина?

– Конечно, – откликнулась Павлина. – Чайник как раз только что закипел.

Катерина подождала, пока не послышались Ольгины шаги на лестнице, и заговорила снова.

– Так странно, должно быть, слушать все эти истории про коммунистов, – проговорила она, – когда знаешь, что твой сын тоже с ними.

– По-моему, кириос Комнинос даже самому себе не хочет признаваться, что его сын воюет в ЭЛАС, – сказала Павлина, – так что ему-то ничуточки не странно. А Ольга все время

молчит. Никто и не замечает, что ей не по себе.

– С ними ведь что угодно может случиться там, в горах.

– Одному Богу известно. Я только молюсь, чтобы он сохранил Димитрия. Это все, что мы можем сделать.

– А вы не помолитесь еще и за Элиаса?

Шли месяцы, Константинос Комнинос все так же регулярно приглашал других бизнесменов на обеды. Им сейчас нужна была взаимная поддержка. Те, кто преуспевал во время оккупации, были целиком обязаны этим своему содействию захватчикам, и теперь они начали финансировать греческие охранные батальоны, которые помогали защищать города от отрядов Сопротивления.

Случалось, что в Салониках убивали жандармов и полицейских, и на коммунистов началась настоящая охота. Объединенные усилия оккупационных войск, охранных батальонов и жандармов обычно приводили к успеху.

Все это время Константинос продолжал регулярно заказывать новые платья для жены, а это означало, что Катерина оставалась частой гостьей в доме, и Ольга нередко приглашала швею посидеть с ней в гостиной. Ей нравилось смотреть, как модистра работает, а та иногда спрашивала, как лучше украсить платье. Ольга так привыкла соглашаться на все, что ей предлагали, что иной раз затруднялась с ответом.

– По-моему, ты сама лучше выберешь, – говорила она, улыбаясь Катерине.

Иногда женщина тоже пыталась что-то вышивать, но лишь для того, чтобы убить время. У нее не было способностей к этому делу. Однако каждый стежок означал одну секунду, еще на миг приближающую возвращение сына. Во всяком случае, так она надеялась.

Собираясь уходить, Катерина каждый раз заглядывала на кухню к Павлине.

– Я уже, кажется, и правда не могу больше для этих людей готовить, – сказала однажды пожилая служанка. – Когда подаю, слушаю, что они говорят, – и так противно делается. Им, похоже, нравится, что греки теперь воюют против греков.

– Вы, наверно, все-таки преувеличиваете? – спросила Катерина.

– Ничего я не преувеличиваю. Такие и на медвежьи бои пошли бы посмотреть.

– По-моему, у нас все равно нет выбора, Павлина. Чем бы мы ни зарабатывали на жизнь – скорее всего, это грязные деньги. Я получаю плату от богачей. А сейчас, кажется, нельзя быть богатым и честным одновременно. Остается только с голоду умирать.

Павлина хлопотала на кухне, вся красная от жары и злости.

– Мне пора домой, – сказала Катерина. – Кое-что тут надо на машинке прошить. Кирия Комнинос еще похудела и хочет, чтобы я ей до выходных два платья ушила.

Ситуация

в Европе начинала меняться. В это лето немцы стали терять контроль над оккупированными территориями, и в июне союзники высадились в Нормандии. В августе освободили Париж, и немцы оставили Францию. Теперь, когда Красная армия наступала и приближалась уже к Болгарии, немцы понимали, что есть риск оказаться в Греции отрезанными от своих, и через несколько дней приняли решение отходить.

То, что казалось невозможным, свершилось. Нацистов победили, и до освобождения было рукой подать.

Однажды, перед самым уходом немцев из Салоников, Катерина сидела в Ольгиной гардеробной, аккуратно подкалывая подол. За время войны мода изменилась, а значит, большая часть Ольгиных нарядов нуждалась в переделке. Потом Ольга сняла платье, которое Катерина подкалывала, надела повседневное и ушла к себе в спальню. Катерина осталась – нужно было сложить платье и нести его домой на переделку.

Почти сразу же она услышала Ольгин крик.

Катерина вбежала в спальню и с изумлением увидела, что Ольгу обнимает какой-то мужчина. Если бы это был ее муж, и то было бы удивительно. Но это был не он.

Катерина не знала, что делать, и замерла в нерешительности, широко распахнув глаза и открыв рот.

Ольга уткнулась лицом в плечо мужчины, а он – в ее, и так они стояли, отгородившись объятиями от всего мира, неподвижностью сплетенных фигур напоминая Катерине классические скульптуры, что украшали прихожую.

Самым разумным было бы убежать обратно в гардеробную, и девушка уже хотела повернуться и уйти, но тут они наконец выпустили друг друга из объятий. Катерина смутилась еще больше.

В следующие полторы секунды она заметила разительный контраст между Ольгиной аристократической бледностью и диким видом мужчины. Даже на расстоянии в несколько метров чувствовался непривычный запах, который он принес с собой в комнату. Какой-то звериный.

Ольга вдруг вспомнила, что Катерина здесь, и повернулась к ней. На Ольгином лице была такая улыбка, какой модистра у нее никогда не видела, и, освещенное радостью, это лицо стало почти неузнаваемым.

– Видишь! – сказала она, крепко держа мужчину за руку, словно не в состоянии ее выпустить. – Он вернулся!

Катерина почувствовала, что густо краснеет. Волей-неволей ей пришлось взглянуть на незнакомца, которого она только что застала в объятиях замужней женщины. Он был бородатый, загорелый дочерна, с коротко остриженными волосами и гораздо моложе кирии Комнинос.

Катерина вдруг поняла, что смотрит в знакомые карие глаза.

– Катерина! – сказал мужчина.

Она знала этот голос. Голос Димитрия.

Катерина едва не задохнулась:

– Матерь Божья! Димитрий!

Почти бессознательно Катерина протянула руку и коснулась его лица. Ей хотелось убедиться, что это не видение.