No Name

Курков Андрей Юрьевич

Пройдя еще несколько вольеров, я хотел было повернуть назад, но тут донесся до меня звук, похожий на рычание зверя. И так неожиданно он прозвучал в этом месте, что я остановился как вкопанный и замер. И снова услышал его, теперь уже более отчетливо. И даже определил направление, откуда он доносился. Медленно я развернулся и прикипел взглядом к вольерчику, стоявшему чуть в стороне от остальных. И тут же заметил за сеткой движение.

Не веря собственным глазам, я подошел туда и увидел пару волков. Серебристых волков, скаливших зубы и раздраженно глядевших на меня. Вид у них был сытый и ухоженный. Возле широкого тазика с водой

лежали еще не полностью обглоданные кости какого-то животного. Сначала я было подумал, что - человека, но это скорее от испуга. Кости были широченными и длинными, и принадлежать они могли лошади или быку.

"Не кормить", - вспомнил я хорошо сохранившуюся надпись над барьером у входа. Но кто-то ведь кормит этих волков! Кто-то приносит им мясо, наливает воду. И они знают своего добродетеля, иначе давно бы уже и его съели. Кто-то их любит...

Я сделал несколько шагов назад и рассматривал этих опасных красавцев с расстояния. Рассматривал и думал: почему они живы, когда остальные обитатели зоосада давно мертвы? Почему сам зоосад оказался заброшенным так же как и сад ботанический? Почему город, так любимый мною, не позаботился об этом ближнем для него свете, оставив на произвол мир природы, даже не освободив его перед тем из клеток и вольеров?

Уже выходя из этого грустного зоопарка, я увидел останки семейства дикобразов, живших в широкой, но очень низкой клетке, специально низкой, чтобы дети могли наклониться и сверху рассматривать красивые трехцветные колючки. Колючки, торчащие в разные стороны, лежали теперь на земле в нескольких местах, из-под них выглядывали маленькие тоненькие косточки, тоже отбеленные и отшлифованные жарой и ветром.

С радостью я вернулся в "царство растений", но как приятный хмель, так и радостное настроение мое ушли безвозвратно. Хотя, конечно, говоря такое громкое слово "безвозвратно", я имею в виду всего лишь - до утра или до завтра. Человеку свойственно преувеличивать свои ощущения и эмоции, а мне это свойственно тем более. Я, может, и живу еще только благодаря этим преувеличениям. Может, на самом деле мир мне только нравится, но себе я громко заявляю: "я люблю этот мир, ЛЮБЛЮ!" Так же я думаю, должно быть, и о Ирине; наверняка трудно преувеличить мои чувства по отношению к городу, но ведь если я не могу быть уверен: насколько я искренен внутри себя, то кто же мне скажет правду?! Кто? Орхидеи? Артензии? Эуфорбии? Ирина?..

Изменчива природа человеческих настроений, и вот уже, чтобы отвлечь свою зрительную память от мрачных картин заброшенного зоосада, я возвращаю себе слово "гимн" и заставляю его крутиться в моих мыслях, играть разными неслышимыми мелодиями, подбирая одну из них для себя, для еще ненаписанных и непридуманных слов, которые, возможно, когда-нибудь и мне помогут собраться из осколков эмоций в нечто целое, поднять решительно голову и жить дальше, жить, не смотря ни на что и вопреки всему, несогласному со мной. Когда-нибудь... Но все-таки это не будет ни военная песнь, ни песнь о могуществе. Но что это будет?! Как найти слова? Где искать их?! Еще бы полстаканчика того вина. Только полстаканчика, и не надо рядом генерала Казмо, не надо рядом никого. Полстаканчика вина - и мыслям - отдых, глазам - розовое марево, опускающееся на город, воображению черноволосую девушку с маленькой рыжей собачкой, медленно плывущую в этом розовом мареве...

Когда я вернулся в гостиницу, уже вечерело. В коридоре

негромко звучал четкий голос, сообщавший кому-то вновь прибывшему правила поведения в городе.

В номере горел свет. Айвен распаковывал какие-то ящики - они лежали на полу и было их до десятка.

– А, привет!
– оглянулся он на меня.
– Тут к тебе приходили и оставили вон то...

Он показал взглядом на сложенную китайскую ширмочку, стоящую подле моей кровати.

– Как дела с гимном?
– спросил Айвен.

– Медленно...
– признался я, преувеличивая результаты. На самом-то деле дела с гимном обстояли никак.

– Ничего, - ободрил меня мой сосед.
– Главное, чтобы ты не запоздал к принятию декларации о суверенитете.

– А когда это будет?

– Дня через четыре...
– задумчиво ответил Айвен.

Я прислонил ширмочку к стенке - в этот вечер она мне была не нужна. Присел на кровать. Моя психика заканчивала переваривать впечатления от прошедшего дня и веки были не против сомкнуться.

– Ну-ка, глянь!
– прозвучал глуховатый, чуть ли не утробный голос и я поглядел на Айвена.

Его глаза весело смотрели на меня через круглые очки новенького противогаза.

– Ну как? Класс?!
– спрашивал он.

– Откуда у тебя?!
– удивился я.

Он ткнул рукой в посылочный ящик.

– Мама прислала, я попросил...

– ?!
– я только открыл рот, а вымолвить так ничего и не смог.

– Она у меня на военном заводе работает, вот и...
– и он развел руками, полагая, что такого объяснения мне достаточно.

– Щелкни-ка меня, отошлю ей фото на память!
– Айвен протянул мне фотоаппарат.

Я сделал два снимка.

– Чуть-чуть жмет, - признался сосед, стаскивая с головы маску противогаза.
– Надо бы разносить... был бы я сейчас в роте - кто-нибудь из молодых мне бы его за два дня разносил! Ну ничего...

От висков вниз у Айвена шли красные полосы от жесткой резины маски.

Я захотел спать. Зевнул так, что Айвен зевнул вслед за мной.

– Я настольную включу, а ты ложись!
– с пониманием произнес он.

Настольная лампа показалась мне намного ярче, чем плафон из матового стекла, свисавший с потолка, и я все-таки поставил ширму.

Уже лежа на кровати и готовясь ко сну, я слышал, как Айвен вскрывал другие посылки и доставал оттуда что-то железное, завернутое в бумагу. Удивительно, как много могут сказать звуки...

А поздно ночью, я даже не знаю в котором часу, пришла Ирина. Пришла и подвинула меня к стенке. Я сначала не мог понять, что со мной происходит, принимая все за сон, но ей удалось разбудить меня. И я снова был счастлив, впитывая кожей ее тепло, целуя и почти облизывая ее лицо, гладя ее волосы, шепча ей десятки нежных пушистых слов.

Утром она снова ускользнула и я проснулся уже один, проснулся оттого, что сну моему кого-то недоставало, недоставало тепла, недоставало дыхания Ирины.

Я проснулся, сходил позавтракать и зашел в ее кафе.

Мы пили кофе и она спросила: "Как дела с гимном?"

Я ответил: "Пока никак".

"Ничего, - сказала она.
– Это трудно... но когда ты его напишешь, о тебе все узнают!"

И в голосе ее прозвучала будущая гордость за меня.

Я вздохнул. Может, Господь не оставит меня без помощи в этом трудном и ответственном деле. Я надеялся.