Ночь и город

Керш Джералд Фрэнк

— Название меня не волнует. Лавры можешь оставить себе, я не возражаю. Но мне нужен полный контроль над расходами.

— Ну…

— Да или нет?

— Ладно! По рукам. Дай мне расписку на пятьдесят фунтов.

— Я снял помещение на Бристоль-сквер. Можем начать прямо сейчас. Твоя задача — продумать программу.

— Это будет лучшая…

— Лучшая в мире программа. Ага. Я знаю. Так давай, вперед, что время даром терять.

— И слушай-ка, Фиглер. Окажи мне одну услугу. Закажи карточки. Только чтобы они были классные, чтоб от них нельзя было глаз оторвать. Сделаешь?

— Так и быть.

— Я тебе доверяю, Джо.

— Это вовсе не обязательно, Гарри. У нас с тобой подписано соглашение.

— Ох… — вздохнул Фабиан. Он вдруг почувствовал себя

совершенно раздавленным. Его страшил момент встречи с Зои: «Ну что, важная птица? Где же твои сто фунтов? А где „Роллс-Ройс“? Эх ты!.. Тоже мне, выдумщик!»

Он медленно, волоча ноги, побрел на Руперт-стрит, тихонько прокрался в комнату и бесшумно разделся, с облегчением увидев, что Зои спит беспробудным сном.

Раздевшись, он забрался в постель и лег рядом с ней.

Она глубоко вздохнула и прошептала: «Чихуахуа…»

— О Боже! — выдохнул Фабиан, затаив дыхание.

Обессилев от переживаний, он заснул глубоко, как дитя.

Интерлюдия: старый силач

Как-то раз месяц спустя в кафе Адам разговорился с толстым стариком, который сел за его столик. Старик сказал:

— А ты крепкий парень, как я погляжу.

— Да и вы, похоже, и сами выглядите так, будто в свое время были недюжинным силачом, — сказал Адам.

— Кто? Я? Да ты знаешь, кто я?

— Нет, а кто?

— Али.

— Понятно…

— Мое имя ни о чем тебе не говорит. А в свое время меня называли Али Ужасный Турок.

— Что, тот самый борец? Как же, я о вас много слышал. Ну да, конечно. Вы были чемпионом в тяжелом весе, верно?

Лицо Старого Али просветлело.

— Любой, кому доводилось меня видеть, — гордо проговорил он, — не мог так просто меня забыть. Так-то вот. Нет, не все еще забыли Старого Али.

Али Ужасный Турок был могучим старым силачом: великим душителем и костоломом минувших дней, раздавленным грузом прожитых лет, согнувшимся под бременем возраста, перемолотым жерновами времени. При взгляде на него в голову приходила одна-единственная мысль — мысль об изгое, вышвырнутом из общества и медленно тонущем в океане забвения. Слишком крепкий, чтобы умереть, он уже был частично похоронен, ибо оставил частички себя на тысячах матов по всему земному шару. В Сиднее он оставил левый глаз, в Париже и Монреале — передние зубы, тогда как в Нью-Йорке из-за заражения крови лишился двух пальцев на левой руке. Он мог бы рассказать мрачную историю о том, как в течение двух часов боролся с Денвером Маулером — на его теле не было живого места, а сломанное ребро, прорвав кожу, торчало наружу. «Что, пластырь? Показать ему, что мне больно? Тьфу!» У него никогда не было постоянного жилья, а его кусок хлеба был всегда обильно посолен потом и кровью. И что же он получил взамен? Славу? Но он был забыт — поколение, знавшее его, ушло. Деньги? Нет, он жил впроголодь. Что же тогда? Ничего, кроме непоколебимой железной воли — но разве только это необходимо в жизни? Его кулак все еще обладал сокрушительной силой — он еще смог бы, пожалуй, удержать на плечах дом, подобно атланту. Но его тело заплыло жиром. Он весил триста пятьдесят фунтов: когда он шел, полы содрогались. Его голова была круглой и тяжелой, словно пушечное ядро, и такой же лысой, обтянутой блестящей кожей цвета кофе с молоком. Его исковерканные уши были похожи на окостеневшие частички мозга, выбитые из головы мощным ударом. Нос был сломан ударом справа. Из него каскадом ниспадали густые седые усы: их нафабренные кончики были загнуты вверх и походили на бычьи рога, а толстая лиловая нижняя губа была оттопырена настолько, что отвисала к подбородку, непоколебимому, как Гибралтар.

Он продолжал:

— Нет! Не все еще обо мне забыли. Любой, кто хоть раз меня видел. Знаешь что? Пару лет назад мне написал один человек, американец. Вот что он написал: «Али, я видел, как ты боролся с Денвером Маулером в Чикаго; у тебя была температура под сорок, вы боролись часа два кряду, и ты положил его на обе лопатки. Если тебе нужны деньги, нет проблем, только намекни». Ясно?

— И вы намекнули?

— Кто?

Я? Нет, молодой человек. Это было бы некрасиво. Я никогда ни у кого ничего не брал. Только давал. Много разбазарил я в свое время. В борьбе я сжимал кулаки — так, что никто не мог их разжать. А что до денег, они у меня в руках никогда не задерживались. А теперь ходить с протянутой рукой? Ну уж нет, это не для меня!

— А теперь как вы живете? Нормально?

— Нормально. Работаю тренером в одном клубе, «Чемпионы Фабиана».

— Что? Случайно не Гарри Фабиана?

— Ага. Ты его знаешь?

— Немного. А он вам нравится?

— А он и не должен мне нравиться. Я на него работаю, он мне платит, и все дела!

— Ну и как он? Щедрый?

— Нет. Скупой. С какой стати ему быть щедрым? Я тренирую его ребят — он платит мне два фунта в неделю. Я перед ним не в долгу.

— Ну а как ребята? Хорошие?

— Тьфу! Борются отменно… С девчонкой в постели. На матрасе, ага. А вот на мате — тьфу!

— А как проходят поединки?

— У нас тут намечается шоу. Легс Махогани против Черного Душителя; Кратион Киприот против Тигра Вителлио — ох, куча всякого дерьма. Поставь этих ребят в один ряд, дунь, и они все попадают. Есть, конечно, среди них и крепкие парни, такие как Кратион. Но борцы из них никудышные!

— Так значит, этот Кратион — крепкий парень?

— Ты бы положил его на лопатки. Приходи попробуй. Ты чем занимаешься?

— Я… Я официант в ночном клубе.

— Грязная ночная работа! От такой работы ты быстро скукожишься, размякнешь, как старое масло, станешь похож на разваренный рис. Приходи в спортзал, ладно? Ты мне нравишься. Я тебя научу. Ну что? Придешь? Я покажу тебе свои старые приемы. Приходи. Сколько ты весишь? Четырнадцать стоунов? [26]

— Что-то около того.

— У меня ты будешь весить шестнадцать-семнадцать стоунов. Ни грамма жира, одни мускулы. Люди будут оборачиваться на тебя на улице и цокать языком: «Что за мужчина! Что за плечи, что за шея!» А ты будешь говорить им в ответ: «Это сделал Али». А когда-нибудь у тебя будет сын, и ты будешь показывать ему разные приемы и говорить: «Али Ужасный Турок показывал мне эти приемы пятнадцать, двадцать, тридцать лет назад». К тому времени меня уже не будет на свете, но кто-то все еще будет вспоминать мое имя. Ну так что?

26

Мера веса; при измерении веса человека и крупных животных равна 14 фунтам (6,35 кг).

— Да, мне хотелось бы попробовать. Я приду.

— Кого мне учить всему, что я знаю? Этих мартышек? Тьфу! Спустя три недели они думают, что знают больше меня. Что ж, они помоложе и, может, чуть пошустрее, спору нет, но я-то, я целый год простоял на матах, обучаясь разным захватам, прежде чем меня допустили до самой борьбы. Ха! А тебе нравятся девчонки?

— Ну…

— А мне нравятся девчонки. Мне нравятся симпатичные пухленькие девчонки. Женщины? Это да! Выпивка? Тьфу! Женщины — это да; немного вина, совсем-совсем немного — да; летнее солнышко — да; веселый смех и горячая ванна — да. Но курево, выпивка, вся эта гадость — тьфу!

— Вы абсолютно правы.

— А ты не прав. Спать целый день и работать всю ночь? Нет. Кто живет ночью? Пауки, воришки, дураки. Сейчас ты еще крепкий, но скоро, очень скоро будешь бледный, под глазами черные круги. Ради чего?

— Боюсь, у меня нет выбора. Мне нужно зарабатывать на жизнь.

— Зачем? Чтобы купить много дорогой одежды?

— Нет. Я хочу заняться настоящим делом, тем, что мне по душе.

— Каким делом?

— Ваянием.

— Скульптуры лепить. Зачем? Видел я эти скульптуры. Тут, неподалеку, Британский музей. Там полно всяких скульптур. Вот возьми Геракла. Он был грек, да, грек. Спина крепкая, да и шея ничего. Но камень он и есть камень, как ни крути. Смог бы он побороть Маулера? Нет. Его любой работяга сможет запросто раскрошить молотком. Это копия человека и больше ничего. Но ты-то настоящий. Вот и живи настоящей жизнью.