Нога
Шрифт:
7. Свои и чужие
Опять было лето. Мартын ходил по двору на протезе почти уверенно, хотя и уставал.
Они собирались в садике возле кухни перед обедом и после ужина. Играли на гитарах, рассматривали армейские альбомы, играли в карты, пели, говорили об оружии и были недосягаемы для остального мира, потому что в прошлом их была война. Медсестра, которая когда-то пристегивала Мартыну протез, ждала его соседа постарше.
Нам сказали: «Нас засада ждет!»
Но опять ревут бронемашины.
И колонна движется вперед, —
пел тот, которого ранило в мошонку. Лицо у него было вдохновленное и суровое. Он готов был сражаться и дальше.
— Маруся, слышал, Мартына видела на двух ногах.
— Опять?
— Не, тогда еще. Я ей сказал: «Ты, старуха, при аптеке, осторожнее с препаратами, еще не то увидишь».
— …и в Африке туз.
— У нас Рыжий был. Ни разу не выстрелил — там же.
— Я говорю: «Ты, сука, ты второй день из Союза, оглядись! Не та точка, здесь „духи“ сейчас будут и „шмели“ — тюх-тюх — через время».
— Какие шмели? — спросил парень с перевязанным носом.
— Ты сколько там был?
— Одиннадцать часов.
— «Шмель» — это вертолет огневой поддержки, — объяснили ему. — Прилетает — и пятнадцать минут обрабатывает. И все. У него только руль не стреляет.
— А…
— Он мне: «Неисполнение приказа!..» Я ребят отозвал, все умные — за мной, а он там как стоял, так и стоит навечно с исполнительными…
— …переулок Дружбы, дом 5…
Мартын подошел к сестре. Она улыбнулась — сморщила лицо:
— Все?
— Отползаем, — сказал Мартын.
— Куда решил?
— А куда первый самолет.
— Счастливо. — И опять посмотрела на «своего». Он переписывал песню, которую пел раненный в мошонку:
— Обожди, помедленней. «Я глотаю пыль…»
— И трясу яйцами от страха, — бросил кто-то, проходивший мимо.
— Правда, что ли?
— Козел. «Глотаю пыль и обливаюсь потом».
Мартын закрыл глаза и подставил лицо солнцу и не сразу увидел Рыжего, который появился внезапно за больными. Не подходил, смотрел и смотрел на Мартына, во взгляде его не было укора, он смотрел, как смотрят на чужого, лицо его было видно теперь: оно было чистым. Он повзрослел, если может повзрослеть убитый в девятнадцать лет безвинный человек.
Мартын увидел его и обрадовался. Показал протез, улыбался. Сказал:
— Тебя давно не было. Где ты теперь живешь?
— Там.
— А почему домой не едешь?
— А ты поедешь?
— Нет.
— А спрашиваешь.
— Хорошо там сейчас?
— Ой, правоверные идут! — заговорили раненые на двоих, которые всегда приходили позже, чтобы не привлекать внимания, но всегда его привлекали: азербайджанцы или абхазцы.
— Ты почему правоверных резала? — коверкая язык, полез к ним кто-то поздоровее. — Аллях-баши не простит!
Азербайджанцы огрызались, все внимание перешло к ним, но Рыжий сказал вдруг Мартыну строго и тихо:
— Вчера вечером ты бросил меня.
— Бросил? Я?!
— Ты так спешил. Если тебе хотелось побыть одному, надо было так и сказать.
— Я не понимаю! — Мартын помолчал, подумал. — А ты хорошо искал?
Рыжий молчал.
— Ладно, потом найдешь. Подумаешь, нога. Что она может одна?.. Я убежал от тебя… а больше я ничего не делал?
— Я не могу сказать. Только Камиллы нет уже несколько часов.
— Кого?!
— Аллях один! — говорил здоровый, и все смеялись. — Не велел обижать! Ай-яй!
Рыжий помолчал еще и исчез, дернувшись вдруг на неслышный Мартыну крик оттуда, куда он скрывался после встреч.
8. Новая трудовая жизнь
Это был счастливый, хотя и трудный день.
У Мартына теперь была комната, где всегда был порядок. Перед тем как уйти на работу, он постоял в тот день перед зеркалом, разглядывая опухшее от вчерашнего питья и скандала лицо. Усы — гордость — «песнярские». Пошел, так же внимательно, как усы, оглядев комнату. Все в порядке.
Ждал целую минуту, спрятавшись за угол. Она появилась — высокая, гораздо выше его, — почти красивая.
Она уже взялась за ручку двери, когда он подошел и сказал открыто и просто, как репетировал:
— Привет.
Она отдернула руку, смотрела молча и мрачно.
— Я вчера тебе нахамил, извини, — сказал он и похлопал себя в наказание по рукам, коснулся ее руки. — Мне вообще нельзя пить.
Она, оскорбленная его вчерашней наглостью и вынужденная быть великодушной потому, что он калека, все-таки, почти неожиданно для себя, простила и усмехнулась грустно, не ему, а всем этим проклятым обстоятельствам:
— Да ладно. — И сразу нахмурилась опять. — Только больше не лезь, понял? У меня своя жизнь, у тебя — своя! И я не собираюсь!
— Я правда не хотел, — сказал он и опять тронул ее рукой.
— Пошли. — Она вздохнула и опять открыла дверь.
Плохо только, что они работали в одной комнате. Кроме них там сидела еще одна девушка, Анжелика, настолько некрасивая, что ее можно было не принимать в расчет. Мартынов — а работали они в отделе учета военкомата — старался вести день прилично: его, кажется, простили.