Новый мост
Шрифт:
— Многие женщины целовали Кришну. Они рассказали ему все это, чтобы развеселить собственные сердца, когда на головах их появились седые волоса, а он передает нам эти сказки, — пробормотал бык.
— Их боги пришли и мы подменили их; мы можем переделать всех их богов, — сказал Ганумен.
— Их богов! Дело вовсе не в их богах. Дело в народе. Народ двигается, а вовсе не боги мостостроителей.
— Пусть будет так. Я заставил одного человека поклоняться огненной карете, когда она стояла и пускала дым. Он и не подозревал, что поклоняется мне, — сказал Ганумен, обезьяна.
— Они только немножко переменят имена своих богов, вот и все. Я буду по прежнему руководить мостостроителей;
— Конечно, они только переменят имена, — повторил и Ганеш, — но видно было, что боги не спокойны.
— Они переменять не одни только имена. Только меня одного они не могут убить, пока девушка и мужчина ищут встречи, пока весна следует за зимними дождями. Небожители, я не напрасно ходил по земле. Мои люди теперь еще не знают, что они знают; но я, живущий среди них, я читаю в их сердцах. Великие владыки, начало конца настало. Огненные кареты кричат имена новых богов, и это вовсе не старые боги под иными именами. Пейте и ешьте, как можно больше! Наслаждайтесь дымом жертвенников, пока они не остыли! Берите приношения, слушайте музыку барабанов и кимвалов, небожители, пока вам еще приносят цветы и песнопения. По тому, как люди считают время, конец еще не близок, но по тому, как рассуждаем мы, всеведающие, он придет сегодня. Я сказал.
Молодой бог умолк, и его собратья переглядывались в молчаньи.
— Этого я никогда прежде не слыхал, — прошептал Перу на ухо своему товарищу. — А все-таки иногда, когда я мазал маслом машину на «Гурко», мне приходило в голову, неужели наши жрецы в самом деле уж такие умные, такие умные? Скоро рассветет, сагиб. Они уйдут перед утром.
Желтоватый свет разлился по небу, и с исчезновением темноты шум реки изменился.
Вдруг слон громко заревел, точно будто человек ударил его.
— Пусть Индра рассудит. Отец всех, говори! Скажи свое слово о том, что мы сейчас слышали? Лжет Кришна или…
— Вы знаете, — сказал олень, поднимаясь на ноги, — вы знаете загадку богов. Когда Брама перестанет грезить, и небо, и ад, и земля исчезнут. Будьте довольны. Брама еще грезит. Сонные грезы приходят и уходят, содержание грез меняется, но Брама еще грезит! Кришна слишком долго ходит по земле, но я еще больше полюбил его за то, что он сейчас рассказал. Все боги меняются, возлюбленный, все, кроме одного!
— Да, кроме одного, кроме того, кто сеет любовь в сердца людей, — сказал Кришна, завязывая свой пояс. — Подождите немного, и вы увидите, солгал ли я.
— Правду ты говоришь, надо немного подождать, и мы узнаем. Возвращайся к своим мужикам, возлюбленный, и распространяй веселье среди молодежи, ибо Брама еще грезит. Идите, дети! Брама грезит, а пока он не проснется, боги не умрут.
— Куда они ушли? — сказал ласкарец, дрожа от холода и охватившего его ужаса.
— Бог знает! — отвечал Финдлейсон.
Река и остров были теперь озарены ярким дневным светом, и на сырой земле под деревом не видно было никаких следов, ни копыт, ни лап. Только попугай кричал в ветвях его и махал крыльями, сбрасывая целые потоки воды.
— Вставайте! мы окоченели от холода! Прошло действие опиума? Можете вы двигаться, сагиб?
Финдлейсон поднялся на ноги и стряхнулся. Голова его болела и кружилась, но действие опиума прошло и, помочив себе лоб водою из лужи, главный инженер моста Каши стал в недоумении раздумывать, как он попал на этот остров, как ему выбраться с него и, главное, что сталось с его мостом.
— Перу,
— Нет. Барки отвязались, сагиб, и (если сагиб забыл про опиум, Перу, конечно, не станет напоминать ему), когда мы старались привязать их, мне кажется, — в темноте плохо было видно, — какая-то веревка задела сагиба и сбросила его в лодку. Я подумал, что ведь мы с вами вдвоем, ну, не вместе с Гичкок сагибом, конечно, строили мост, и тоже вскочил на эту лодку. Лодку понесло водой прямо на нос этого острова и здесь нас выбросило на землю. Я громко закричал, когда лодка вышла из вагона, наверно Гичкок сагиб приедет за нами. А что касается моста, — так много людей умерло при постройке его, что он не может рушиться.
После бури на небе засияло яркое солнце, под лучами которого поднялись самые разнообразные запахи из смоченной земли; при свете его исчезли все призраки мрачной ночи. Финдлейсон смотрел вверх по реке через блестевшие струи воды, пока у него не заболели глаза. Берега Ганга исчезли, не видно было ни малейшего признака моста.
— Нас унесло далеко по течению, — проговорил он. — Удивительно, как мы сто раз не потонули.
— Это еще не большое чудо, ни один человек не умирает раньше положенного ему времени. Я видал Сидней, и видал Лондон и десятки больших портов, но… — Перу глянул в темный обветшалый храм под деревом, — никто из людей не видал того, что мы здесь видели.
— Что такое?
— Разве сагиб забыл? или разве только мы, черные, видим богов?
— У меня был жар. — Финдлейсон продолжал с тревогой глядеть на воду. — Мне казалось, что остров наполнился какими-то людьми и животными, которые ведут между собой разговоры, но я ничего не помню. Теперь, пожалуй, лодка могла бы проехать по реке.
— Ого! Значит, это правда. «Когда Брама перестанет грезить, боги умрут». Теперь я знаю, что это значит. Один раз гуру сказал мне что-то такое, но тогда я не понял. Теперь я понимаю.
— Что такое? — спросил Финдлейсон, взглянув на него через плечо.
Перу продолжал, как будто говорил сам с собой:
— Шесть, семь, десять муссонов тому назад, я стоял на вахте на «Ревале», большом компанейском корабле, и начался сильный тифон, вздымавший зеленые и черные волны. Я крепко держался за перила, и меня беспрестанно обливало водой. Тогда я стал думать о богах, о тех, которых мы видели сегодня ночью. — Он с любопытством посмотрел на Финдлейсона, стоявшего к нему спиной, но белолицый человек продолжал смотреть на реку. — Да, я думал о тех, кого мы видели сегодня ночью, и я просил их защитить меня. И пока я молился, продолжая глядеть вперед, налетела громадная волна, подхватила меня и бросила на кольцо большого черного якоря, а «Реваль» поднялся высоко высоко, наклонившись на левую сторону, и вода ушла из под его носа; а я лежал на животе и смотрел вниз в бездонную глубину; я был на волос от гибели и в то же время думал: если я перестану держаться, я умру и не увижу никогда больше ни «Реваля», ни своего места в кухне, где варится рис, ни Бомбея, ни Калькуты, ни Лондона. Почему я знаю, говорил я самому себе, что те боги, которым я молюсь, в самом деле существуют? — Только что я это подумал, как «Реваль» опустил свой нос, точно большой молот, и вода залила его и снесла меня назад на бак, перенесла через бак, и я сильно ударился спиной о загородку машинного отделения: но я не умер и увидел, что боги есть. Они очень добры к живущим людям, ну, а после смерти… Они сами высказались сегодня. За то, как только я приду в деревню, я поколочу гуру, зачем он говорит загадками, когда ничего нет загадочного. Когда Брама перестанет грезить, боги исчезнуть.