Новый Робинзон
Шрифт:
Тотчас же огромные руки вождя охватили мою талию и плечи. Он хотел пригнуть меня к земле, поставить на колени, а затем опрокинуть на спину.
Я ловко вывернулся из его рук. В следующий момент я подскочил к гиганту, проворно охватил его бедра, потянул на себя, взвалил его себе на спину. Случилось все это так быстро, что не успел я опомниться, как вождь уже был переброшен через мою голову и лежал на земле за чертой круга. Туземцы громко закричали и захлопали себя по бедрам. Этим способом они выражали свой восторг.
Вождь, упавший на голову и чуть было не сломавший себе шею, поднялся на ноги. Он поводил кругом злобными глазами и,
Когда мы сошлись с ним опять, он был уже гораздо осторожнее.
Некоторое время мы молча боролись, упорно не поддаваясь друг другу. Я понимал, что мне дорога каждая секунда: враг был слишком силен и вынослив. Я схватил вождя и хотел перевернуть его на спину, но он увернулся. Когда мы снова схватились, он опять прибегнул к своему старому приему — старался повалить меня на землю силой своей тяжести. Это ему не удалось. Я спешил: — чем быстрее я действовал, тем больше было у меня шансов на победу. Я неожиданно толкнул вождя, ловко подшиб его и с силой перебросил через себя в сторону.
Никогда не забуду я, как его огромное тело перекатилось за черту. Громким одобрительным воем встретили туземцы это падение вождя. Надо сказать, что они его вообще недолюбливали. — Очень уж он был свиреп и грозен.
Вождь вскочил на ноги скорее, чем я успел опомниться и придти в себя от сильного напряжения. Он подскочил ко мне и со всего размаха ударил меня по зубам. Кулак вождя был очень увесист. Мой рот наполнился кровью, было выбито несколько зубов, разбиты губы. Удар этот ошеломил меня, я захлебывался от крови. Но обращать внимание на это было некогда…
Взбешенный таким вероломством (бить кулаками не полагалось по условиям боя), я незаметно выхватил короткий нож, который был у меня за поясом.
Быстрым и незаметным движением я ударил вождя ножом прямо в сердце. Вождь замертво упал к моим ногам. Произошло все это очень быстро. Никто и не заметил, как я ударил вождя. Рана вызвала только внутреннее кровоизлияние, снаружи крови не было видно. Туземцы решили, что я убил вождя каким-то сверхъестественным способом.
Когда убитый вождь свалился к моим ногам, я поставил ногу на его тело, сложил руки на груди и торжествующим взглядом обвел всех присутствующих.
По местному обычаю родственники убитого имели право вызвать меня на бой, чтобы иметь возможность отомстить за кровь вождя. Никто не сделал этого. Все были возмущены вероломным поступком вождя. Угрожающие крики так и неслись со всех сторон. Меня осыпали приветствиями и даже предлагали почетное звание вождя.
Отказавшись от всяких лестных предложений туземцев, я не мог отказаться от присутствия на празднествах, которые должны были сопровождать погребение вождя. Такой отказ оскорбил бы чернокожих. Я остался в становище на некоторое время.
Тело вождя было завернуто в древесную кору. Его положили на род помоста, устроенного на развилке толстого дерева, находившегося за околицей становища. Там его тело и оставили. Как видите, похороны не были сложны.
Исполнив этот обряд, дикари принялись за свой неизменный корреббори. На этот раз он тянулся, с перерывами, целых две недели. Насилу мне удалось вырваться.
Наконец,
Едва мы выбрались в пустыню, лежавшую за кочевьем туземцев, как девушки начали жаловаться на сильную боль в ногах. Они едва могли ступать по раскаленному песку. Пришлось сплести из травы что-то вроде гамака. На этом гамаке и несли девушек. Нести их пришлось поочередно. Воины оказались совершенно неспособными носить тяжести. Я думаю, что им кроме того было очень оскорбительно нести женщин. Ведь на женщин они смотрели, как на низшее существо. Скорее женщина должна была нести мужчину, по их мнению. Я и Ямба несли то одну девушку, то другую. Воины шли с пустыми руками.
Скоро воины вернулись обратно. В пустыне остались мы четверо. Хорошо, что нам не нужно было спешить. Нелегко было передвигаться по пустыне с слабыми, неприспособленными к таким путешествиям, девушками.
В конце концов мы добрались до большой реки, которая протекала в направлении северо-северо-восток к Кембриджскому заливу. Если не ошибаюсь, на картах Австралии она значится как Орд-Ривер. На берегу этой реки мы построили себе большой челн с боковым бревном. Такой челн называется у туземцев «каттамаран». Он очень длинен и узок, а потому и плохо устойчив. Чтобы сделать его более устойчивым, сбоку, параллельно ему, на поперечных брусках приделывается бревно. Оно лежит на воде и придает челну большую устойчивость.
Оставив позади горный хребет, мы поплыли среди цветущей равнины, поросшей высокими травами и реденьким лесом. На ночь мы выходили на берег.
Наши спутницы начали понемногу поправляться. К ним возвращались и силы и хорошее настроение. Вот только одежда причиняла им много беспокойства. Шкурки ссохлись и съежились. Пришлось заняться приготовлением новой.
Мы сделали ее из шкурок двуутробок, которых много встречалось по берегам реки.
Интересные животные эти двуутробки. Их детеныши родились такими недоразвитыми, что даже и на детенышей-то мало походили. Помню, я убил одну двуутробку — вомбата. Это оказалась самка. На ее животе была складка кожи, получалось что-то вроде сумки. Когда я взглянул в эту сумку, то увидел там какой-то маленький розовый комочек. Он висел, плотно присосавшись, на соске. Я вынул его. Должно быть он родился совсем недавно. Ноги у него были чуть заметны — так, какие-то бугорки торчали на теле. Он был совсем-совсем маленький, с лесной орех величиной. Рот его так крепко держал сосок матери, что мне пришлось с силой потащить детеныша, чтобы оторвать его от соска.
Я много раз убивал самок с детенышами в сумке. Иногда эти детеныши были совсем большие, покрытые шерстью. Они могли бегать. В минуты же опасности они прятались в сумку матери. Прелюбопытное зрелище было, когда встретишь самку со взрослым детенышем. Из щели сумки выглядывала головка с бойко смотревшими глазками.
Итак, с одеждой для девушек мне удалось справиться. Но гораздо хуже было другое. Дело в том, что они почему-то вообразили, что становище туземцев, куда мы направлялись, было не такое, как то, в котором жили девушки. Они думали, что в моем становище не шалаши, а маленькие домики. Думали, что там есть мебель и всякие принадлежности обихода белых людей. Они воображали, что мы приедем в деревню, а не в становище дикарей-кочевников. Я не торопился разочаровывать их, очень уж радужны были их мечты.