Нун
Шрифт:
Исчезнувшее. Проигранное в нун.
Впрочем, скорее всего, Том Коллинз даже не подозревал, что очередная выигранная им партия сотрет с лица земли одно из самых оригинальных сооружений рук человеческих, а заодно заберет и тысячи жизней. Но Хилл был убежден, что, даже если бы знал, это бы его не остановило.
Ставки явно поднялись.
Тайлер был настолько ошеломлен, что даже не услышал моментально раздавшихся вокруг и быстро усиливавшихся и умножавшихся воплей, зато ясно услышал, как кто-то рядом низким спокойным голосом произнес:
– Жалко. Было в нем что-то трогательное.
Хилл повернулся – бок о бок с ним стоял,
– Странное обрушение, не находите? – вежливо сказал Тайлер.
Рыжий усмехнулся, показав какие-то уж слишком острые белые зубы, и Хилл вздохнул.
– И кто же вы?..
– Все зовут меня просто мистер Ред, удобно, правда? Но ты, Тайлер, можешь звать меня Риваль. Мы преданы одному человеку.
– Но ты ведь сид, – сказал Тайлер.
– А ты волк, и что с того? – парировал Риваль. – Я не сид, я филг. Два врага в одном. Это не помешало мне встать на сторону того, у кого почти не осталось сторонников. Я считаю, что он дал нам шанс, а не отнял его, как думают многие. Да еще и жестоко поплатился за это. Но я не уверен, что в Ллисе или в Эмайн Эблах мыслят таким же образом.
Хилл молча переваривал полученную информацию: филги были детьми фоморов и туатов, очень редким гибридом, поскольку даже до того, как туаты и фоморы начали вражду, они редко испытывали любовь друг к другу. Зато плод такой любви получал дары от обеих рас, его магические способности умножались вдвое. Филги могли быть настоящими сонными магами и многоликими оборотнями, как фоморы, при этом получали некоторые уникальные таланты сидов – возможность наяву насылать морок, превращать материю, тянуть энергию из любых окружающих вещей, менять сущности. До силы высших туатов филгам было, конечно, не дотянуться, как и до силы высших фоморских магов, однако универсальность давала им большие преимущества. Тайлер не хотел бы вступить в бой с филгом, хотя зловредным нравом те никогда не отличались, наоборот, славились склонностью кого-то оберегать, будь то фэйри или человек.
– Я побывал в Ллисе, – сказал Риваль. – И привез в Лондон фоморского игрока.
Тайлер улыбнулся, показав чуть вытянувшиеся в присутствии неизвестного фэйри клыки.
– А я побывал у Луга, – ответил он. – И приставлен к сидскому магу.
– Я знаю, – чуть улыбнулся Риваль. – Затем я и нашел тебя. Близится решающий час, и все должно сойтись в одной точке. Мы должны заставить их выслушать нас. У нас совсем мало времени.
– Боюсь, у нас его почти не осталось, – хмуро заметил Хилл, глядя на кучку чего-то, очень похожего на золотистый пепел, что осталось от башни Фостера.
***
Физически Том никогда так долго не находился в одиночестве. Вечно с ним рядом кто-то болтался: знакомые, приятели, собутыльники, коллеги, женщины, персонажи статей… Вечно он с кем-нибудь болтал, шутил, сушил острые зубы в ухмылке; завтракал, обедал и ужинал не дома; то пил с кем-то, то танцевал, то в покер играл; офисы редакций, экспедиции, самодеятельные расследования, званые ужины, премьеры… все это шумное, пестрое, выматывающее до черных кругов под глазами…
Да его пол-Лондона знало в лицо, хотя
Все это его отвлекало.
Все это отвлекало от обжигающе холодного чувства в груди, которое Том даже не мог трактовать.
Он с детства хотел быть не таким, как все. Его пугало счастье, это обычное человеческое, будничное счастье – совместный быт, пробуждение вместе по утрам, приготовить кофе не только для себя, дети – да что он мог им дать? Том вовсе не хотел продолжать свой род; если копнуть глубже, он вовсе не хотел продолжать род человеческий. Большинство людей не вызывали у него ничего, кроме брезгливого недоумения. Лживые, неумные, порочные, они все вышли у господа бога какими-то нелепыми. Том часто сравнивал их с животными и недоумевал, почему природа так ошиблась: ведь все животные, все абсолютно, были совершенны. А большинство тварей человеческих – на них без жалости смотреть было нельзя. И смех, и грех, как говорится, – Том не знал, чего тут больше.
Коллинз редко облекал это чувство в мысли, оно было всеобъемлющее, не нуждавшееся в словах. Его утешало только то, что попадались среди людей абсолютные фрики, которые выше всего ставили свои странные фантазии, пусть даже это были убийцы или умалишенные. Том дорожил такими знакомствами. Они были как цветы ядовитые, но живые, живые среди тысяч искусственных, порченых.
Он боялся, что с возрастом его собственный мир фантазий рухнет под напором реальности, треснет и повалится на землю, как сорванный ветром раскрашенный под сказочный лес тент. Он так боялся зрелости. Тогда не осталось бы ничего, что отличало бы его от других людей, и, может быть, он и сам женился бы на какой-нибудь цепкой бабе – неизвестно зачем, неизвестно почему, но так же бывает.
Том ведь знал, что ничего не случится, чтобы этому помешать – вокруг был ужасающе стандартный мир, где всегда все было предсказуемо, как в сериале, написанном по шаблонному сценарию. Это в юности можно верить, что ты выйдешь, вылепишься рано или поздно каким-то особенным, но после тридцати глупо на это надеяться. И не заметишь, как станешь собирать фарфоровых балерин.
Иногда так накатывало, так хотелось уже что-нибудь сделать, чтобы разорвать реальность – убить кого-нибудь, себя убить, в конце концов… Но ведь Том не хотел умирать. Когда он шел по мосту и его тянуло перемахнуть перила и ухнуть в темную, зовущую воду, он хотел лишь вынырнуть по ту сторону реальности.